Режиссер из 45г II - Сим Симович
— Это… это было оно? — тихо спросила Вера, вытирая пот со лба.
Володя подошел к ним. Он посмотрел на них — раскрасневшихся, живых, настоящих.
— Это было больше, чем оно, — сказал он, и голос его немного дрогнул. — Это было Кино, ребята. Настоящее Кино.
Лёха снял наушники, его глаза подозрительно блестели.
— Владимир Игоревич, если мы это снимем так, как они сейчас сыграли… Нам памятник при жизни поставят. У меня на ленте даже сердцебиение их, кажется, пропечаталось.
Илья Маркович встал из-за рояля. Он медленно подошел к Сашке и Вере, внимательно посмотрел на них, а потом неожиданно для всех поклонился — просто, по-стариковски.
— Спасибо, — проговорил композитор. — Вы помогли мне услышать финал первой части. Музыка должна не просто играть, она должна задыхаться от счастья. Как вы сейчас.
Алина подошла к Володе и молча показала ему альбом. На листе был набросок: Сашка, держащий Веру на руках в столбе света. Рисунок был таким живым, что казалось, от него исходит тепло.
— Мы на правильном пути, Аля, — прошептал Володя, обнимая её за плечи. — Мы их отогреем. Обязательно отогреем.
Володя обернулся к команде, и в его глазах снова появился азарт полководца перед генеральным сражением.
— Так, артель! — выкрикнул он. — Перерыв пятнадцать минут. Катя, разметь сцену: «Встреча на Арбате». Лёха, подготовь мобильный комплект — завтра выходим на натуру. Илья Маркович, мне нужна эта тема в оркестровке к вечеру. Работаем!
Он чувствовал, как внутри него всё поет. Его «Московская симфония» обрела плоть и кровь. И это было только начало.
Вечер опустился на Москву мягко, окутав Покровку сиреневыми сумерками и приглушив гул просыпающегося к ночной смене города. В коридоре коммуналки пахло жареным луком, старым деревом и совсем немного — осенней сыростью, которую приносили на подошвах возвращающиеся домой соседи. Но за дверью комнаты Леманских мир менялся: здесь царил покой, пахнущий сушеной мятой и свежезаваренным чаем.
Володя и Алина вошли тихо, стараясь не тревожить вечернюю дрему квартиры. Но Анна Федоровна не спала. Она сидела у круглого стола, накрытого пожелтевшей от времени вязаной скатертью, и при свете настольной лампы под зеленым абажуром что-то аккуратно штопала. Желтый круг света выхватывал её натруженные руки и серебро волос, создавая кадр, достойный кисти старого мастера.
— Пришли, работники, — она подняла голову и улыбнулась так светло, что в комнате, казалось, стало еще теплее. — Садитесь скорее. Чайник я только что с плиты сняла, еще дышит.
Володя помог Алине снять пальто и усадил её на скрипучий, но уютный стул. Он чувствовал, как после сумасшедшего дня на студии, после криков, музыки Гольцмана и пыли павильонов, этот уют обволакивает его, как теплое одеяло.
— Мам, ты бы видела, что сегодня в ателье было, — Володя придвинул к себе стакан в тяжелом подстаканнике. — Гольцман заиграл, а наши ребята… они будто летать начали. Сашка, Вера — у них такая химия, Аля не даст соврать.
Алина, раскрасневшаяся с мороза, согласно кивнула и достала из сумки свой альбом.
— Анна Федоровна, посмотрите, — она бережно разложила рисунки на столе, отодвинув вазочку с парой кусочков колотого сахара. — Это мы сегодня на репетиции набросали. Володя хочет, чтобы в кадре было всё — и стройка, и небо, и чтобы люди не просто ходили, а будто в такт сердцу двигались.
Мать взяла рисунок, поднесла ближе к лампе. Она долго рассматривала летящие линии, запечатлевшие Сашку и Веру в тот самый момент их первого общего кружения.
— Красиво… — тихо проговорила она. — Словно и не из жизни это, а из самой лучшей мечты. Только вы, дети, берегите их. Людей этих. Они ведь хрупкие сейчас, как лед первый. Радость им дайте, но и про душу не забудьте.
Володя накрыл руку матери своей ладонью.
— Мы и даем радость, мам. Настоящую.
Они пили чай — простой, «со слоном», но такой ароматный в этой тишине. На блюдце лежало несколько ломтей серого хлеба и густое, темно-красное варенье из крыжовника — «царское», как называла его Анна Федоровна, прибереженное для особого случая.
Алина потихоньку оттаяла, её движения стали плавными, домашними. Она рассматривала старые фотографии в рамках на стенах, и в её взгляде не было любопытства чужака — только нежность будущего члена семьи.
— Анна Федоровна, — вдруг тихо сказала она, отставляя стакан. — А расскажите… про Володю. Какой он был, когда маленький? Ну, до войны.
Мать рассмеялась, и этот смех, похожий на звон маленького колокольчика, заставил Володю неловко улыбнуться.
— Ой, Аля, тихий он был. Всё в книжки смотрел, да стихи в тетрадку прятал. Отец его, Игорь, всегда говорил: «Быть нашему сыну или поэтом, или чудаком». А он видишь — в режиссеры пошел. Но сердце-то всё то же, поэтическое.
Володя слушал эти рассказы о «другом» Володе Леманском, и ему казалось, что он действительно вспоминает всё это. Его прошлая жизнь в 2025 году окончательно бледнела, становясь лишь дурным сном. Там у него никогда не было таких вечеров. Были рестораны, были светские беседы, была дорогая мебель — но не было этого густого, настоящего чувства дома, где тебя любят просто за то, что ты вернулся.
— Ну, будет тебе, мам, — мягко прервал её Володя, заметив, как Алина завороженно слушает историю о том, как он в пять лет пытался «снять кино» через пустую катушку от ниток. — Нам завтра на Арбат спозаранку. Первую натуру снимать.
— Идите, идите, — Анна Федоровна начала собирать посуду. — А я вот что скажу… Вы про свадьбу-то не забудьте за своими симфониями. Я сегодня к соседке, тете Паше, заходила. Она обещала отрез кружева белого поискать. Тонкое, говорит, как мороз на стекле. Для Алички в самый раз будет.
Алина вспыхнула, как маков цвет, и опустила глаза, а Володя притянул её к себе, обнимая за плечи.
— Не забудем, мам. Снимем первый танец на Арбате — и сразу под венец. То есть, в загс.
Они посидели еще немного в уютной полутьме. За окном проехала машина, осветив фарами потолок, и снова воцарилась тишина. В этой тишине не было страха, не было тревоги — только предвкушение большого, чистого труда и долгой, счастливой жизни.
Когда пришло время расходиться по комнатам, Володя проводил Алину до двери. В темном коридоре он на мгновение прижал её к себе, вдыхая запах её волос.
— Спасибо тебе, — прошептал
