Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Знаешь, Леманский… — проговорил он, не оборачиваясь. — Я вчера был в Комитете. Там настроения разные. Одни говорят: «Рано еще песни петь». Другие: «Надо народ подбодрить». Твой проект — это мой личный риск. Если провалимся — оба пойдем хронику на Дальний Восток снимать.

Он повернулся и посмотрел Володе прямо в глаза.

— Бюджет я тебе подпишу. Двести пятьдесят тысяч рублей. Для дебюта в полном метре — сумма огромная. «Агфу» выдам, но каждый метр будешь лично учитывать. И вот еще что… — Директор сделал паузу. — Морозов из Горкома просил передать: если в фильме не будет души — никакой бюджет не спасет. Но он в тебя верит. Помни об этом.

Володя встал и крепко пожал протянутую руку директора.

— Спасибо, Борис Петрович. Не подведу. Мы снимем такое кино, что люди будут выходить из залов другими.

— Иди уже, творец, — Борис Петрович махнул рукой. — Да, и поздравляю с Алиной. Хорошая девочка. Береги её. Нам на студии счастливые режиссеры нужны.

Выйдя из кабинета, Володя почувствовал, как по телу разливается азарт. Двести пятьдесят тысяч, трофейная пленка и карт-бланш от директора. Теперь у него было всё, чтобы превратить Москву сорок пятого года в самый прекрасный музыкальный мир.

Он шел по коридору «Мосфильма», и в его голове уже звучал первый аккорд «Московской симфонии».

Репетиционный зал номер четыре, или, как его называли на студии, «большое танцевальное ателье», в это утро был залит тем особенным, пыльным и торжественным светом, который бывает в Москве только в сентябре. Высокие окна, выходящие во внутренний двор «Мосфильма», пропускали косые лучи, в которых медленно, в такт чьему-то невидимому дыханию, кружились миллионы золотистых пылинок. Пол, выложенный старым, исцарапанным паркетом, пах мастикой и недавней влажной уборкой.

В углу, за черным роялем «Блютнер», сидел Илья Маркович Гольцман. Он казался частью инструмента — такой же угловатый, строгий и сосредоточенный. Его тонкие пальцы замерли над клавишами, а взгляд был устремлен куда-то сквозь стену, туда, где в его воображении уже выстраивались партитуры для тридцати скрипок.

Володя стоял в центре зала. На нем была простая серая рубашка с закатанными рукавами и поношенные брюки, но в его осанке, в том, как он держал голову, читалась такая уверенность, что вся команда — от Лёхи-звукооператора до массовки — ловила каждое его движение.

— Тишину в ателье! — негромко, но властно сказал Володя.

Шум мгновенно стих. Лёха нажал кнопку на своем громоздком рекордере, и катушки начали медленно вращаться, поблескивая лакированными боками. Катя-монтажница приготовила блокнот. Алина присела на низкую скамейку у стены, раскрыв альбом; её карандаш уже был наготове, чтобы зафиксировать мгновение, которое Володя называл «кристаллизацией правды».

В центре зала стояли Сашка и Вера. Они выглядели как два случайных прохожих, которых внезапно вытолкнули под свет софитов. Сашка в своей гимнастерке казался слишком плечистым для этого пустого пространства, а Вера в простеньком платье — слишком хрупкой.

— Коля, Верочка, слушайте меня, — Володя подошел к ним, понизив голос до доверительного шепота. — Забудьте про танцы. Забудьте про «сцену». Представьте: Арбат. Вечер. Вы оба чертовски устали. Саш, у тебя за спиной двенадцать часов за баранкой «полуторки». Вера, ты только что из палаты, где тридцать тяжелораненых. Вы идете навстречу друг другу. Город пуст, только тени и этот запах… запах первой мирной осени. И вдруг — вы сталкиваетесь. Случайно. Почти нелепо.

Володя отошел назад, к Гольцману.

— Илья Маркович, начните с ритма шагов. Медленно. Тяжело.

Гольцман кивнул. Под его пальцами рояль не запел — он зашаркал подошвами по асфальту. Это был сухой, почти механический ритм: «раз… два… три… раз…».

Сашка и Вера начали движение с разных концов зала. Они шли навстречу друг другу, и в их походке была вся тяжесть сорок пятого года — не сыгранная, а настоящая, впечатанная в позвоночники. Сашка шел чуть сутулясь, Вера — опустив голову.

— Теперь музыка, Илья Маркович, — скомандовал Володя. — Но не мелодия, а предчувствие.

В сухой ритм вплелись нежные, щемящие ноты. Это было похоже на то, как сквозь гул работающего завода вдруг доносится детский смех. Музыка начала «раскачивать» пространство.

Когда между ними осталось всего два метра, Сашка вдруг споткнулся — не по сценарию, а по-настоящему, задев ножкой старого стула. Он неловко взмахнул руками, и в этот момент Вера вскинула голову. Их взгляды встретились.

— Стоп! — Володя вскинул руку, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы зафиксировать паузу. — Не шевелитесь. Запомните это состояние. Саш, ты не просто споткнулся, ты проснулся. Вера, ты не просто увидела парня, ты увидела Жизнь. Она стоит перед тобой в грязной гимнастерке.

Гольцман, не дожидаясь команды, перешел на вальс. Но это был странный вальс — рваный, джазовый, с неожиданными синкопами, которые Володя так настойчиво выбивал из него на предварительных обсуждениях.

— А теперь — говорите! — выкрикнул Володя. — Но не словами! Телом говорите!

И началось чудо.

Сашка медленно выпрямился. Его лицо, до этого застывшее, вдруг осветилось такой озорной и вместе с тем робкой улыбкой, что Алина на скамейке невольно ахнула. Он протянул руку — не как танцор в балете, а как солдат, предлагающий помощь. Вера вложила свою ладонь в его мозолистую руку.

Они не начали танцевать в привычном смысле. Это был диалог движений. Сашка вел её уверенно, но бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Вера шла за ним, и её движения становились всё легче, всё воздушнее. Тяжесть госпитальных будней осыпалась с неё, как старая краска.

Музыка Гольцмана нарастала, становясь торжественной, захватывающей всё ателье.

— Лёха, пиши дыхание! — крикнул Володя. — Мне нужен звук их дыхания, а не только ноты!

Сашка и Вера кружились по залу. Они обходили воображаемые препятствия — Володя видел, как они «перепрыгивают» через воображаемые лужи, как Сашка «подхватывает» Веру, чтобы она не коснулась «грязного асфальта». Это был настоящий «Ла-Ла Ленд», но без голливудской патоки. Это было счастье людей, которые выжили там, где выжить было нельзя.

В какой-то момент музыка достигла кульминации. Сашка подхватил Веру на руки и закружил её. Её юбка взметнулась, задев золотистый луч света, и в этом мгновении была сконцентрирована вся красота мира. Они оба смеялись — искренне, до слез, забыв про режиссера, про камеры, про Бориса Петровича и про бюджет.

Гольцман оборвал аккорд на самой высокой, пронзительной ноте.

В зале воцарилась тишина. Было слышно только, как тяжело и часто дышат Сашка и Вера, и как шуршит пленка в рекордере Лёхи.

Володя