Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Я спрятал монету и записку за пазуху, ближе к телу.

— Ну, Ваше Высочество, — прошептал я в темноту. — Донат принят. Подписка оформлена. Теперь я точно тебя не брошу.

* * *

Шанс «отработать донат» представился через два дня.

Морозы ударили лютые, трубы начали остывать быстрее, и нас с Саввой гоняли как проклятых, заставляя таскать дрова на верхние этажи, к запасным складам в коридорах. Охрана меня сопровождала, конечно, но теперь смотрела сквозь пальцы — видимо, решили, что раз меня не убили сразу, то я уже не так опасен.

Я тащил вязанку березовых поленьев по длинной галерее северного крыла. Здесь было холодно. Окна покрылись морозными узорами, сквозняки гуляли по паркету, заставляя пламя свечей в настенных шандалах нервно дергаться.

Впереди послышался шум. Громкие шаги, голоса.

— К стене! — шикнул на меня конвоир. — Баре идут!

Я прижался спиной к холодной стене, опустил голову, как положено холопу, прижимая к груди вязанку дров, словно щит.

Процессия выплыла из-за поворота.

Впереди шел он. Николай. В шинели с меховым воротником, в высокой фуражке (точно — кивер!). Бледный, прямой как палка. Рядом семенил какой-то жирный чиновник с папкой, что-то быстро бубня на ухо. Чуть позади — свита.

Князь шел быстро, глядя поверх голов. Его лицо было привычной маской — отрешенное, холодное, «романовское». Казалось, он вообще никого не видит вокруг.

Я стоял, не дыша. Вязанка впивалась в ребра.

Когда они поравнялись со мной, чиновник на секунду замолк, брезгливо огибая «грязного мужика» у стены.

И в этот миг, в эту долю секунды, Николай повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Время словно лагануло и замедлилось. Весь мир — эти позолоченные стены, этот чиновник, конвоир — всё ушло в блюр, размылось. Остались только его глаза — серо-голубые, внимательные, живые.

Он узнал меня. Несмотря на сажу, на опущенную голову.

В его взгляде мелькнул вопрос. Получил?

Я едва заметно, одним движением ресниц, кивнул. И позволил уголкам губ дрогнуть. Не улыбка даже, а тень улыбки. Намек. Получил. Мы в игре.

Николай не остановился. Не сбился с шага. Его лицо осталось таким же каменным. Но я увидел, как на мгновение в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, что и тогда, над картой Аустерлица. Он чуть прикрыл веки — принимая мой ответ.

Это длилось меньше секунды. Пинг прошел. Пакет данных доставлен. Соединение установлено.

— … и поэтому смета на фураж требует пересмотра, Ваше Высочество… — продолжал бубнить чиновник, ничего не заметив.

Процессия прошла мимо, удаляясь в конец коридора. Только стук сапог и звяканье шпор.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Ни слова не было сказано. Никаких бумаг не подписано. Но договор был заключен. Самый крепкий договор в мире — безмолвный пакт двух одиночек во враждебном окружении.

«Знания в обмен на крышу», — подумал я, провожая взглядом прямую спину подростка.

— Чего застыл? — пихнул меня конвоир. — Шевелись, дрова сами себя не отнесут.

Я удобнее перехватил вязанку. Дрова теперь казались легче.

— Иду, служивый, иду, — бодро ответил я. — У меня теперь, знаешь ли, есть стимул работать.

Игра перешла на новый уровень. Аккаунт верифицирован.

Глава 5

Зима в Санкт-Петербурге — это не время года. Это стихийное бедствие с пропиской. Ветры с залива дуют так, что кажется, они просачиваются сквозь стены, сквозь кирпич, сквозь одежду и кожу, превращая костный мозг в ледяную крошку.

Дворец промерзал. Несмотря на тонны сжигаемого дерева, углы в парадных залах покрывались инеем, а дамы на балах синели в своих декольте, напоминая замороженных кур в супермаркете.

Но настоящей головной болью управляющего Карла Ивановича была «Зеленая гостевая». Угловая комната в северном крыле. Проклятое место. Сколько бы дров туда ни вбухивали, температура там держалась на уровне хорошего морга. А через несколько дней туда должны были заселить важного прусского посланника. Заморозить дипломата — значит создать международный инцидент.

Я узнал об этом случайно, когда принес очередную корзину угля в канцелярию. Карл Иванович орал на старшего печника, тряся сизыми щеками:

— Ты мне что говоришь, олух⁈ Что значит «место гиблое»⁈ Я тебе это «гиблое место» сейчас устрою на конюшне! Пруссак приедет — что я ему скажу? Тулуп выдам⁈

Печник, мрачный детина по имени Ерофей, только мял шапку:

— Да топили мы, Карл Иваныч! Три воза березы спалили! Стены ледяные. Тяги нет, дым в комнату валит, а тепла — шиш. Перекладывать надо, а зимой кто ж кладет? Глина не схватится, треснет.

Управляющий схватился за сердце и потянулся к графину с водой. Ситуация — цугцванг.

Я поставил корзину. Громко. Так, чтобы уголь хрустнул.

— Дозвольте слово, Карл Иванович.

Оба обернулись. Ерофей посмотрел на меня как на говорящую табуретку, а управляющий — с усталой ненавистью.

— Опять ты? — простонал он. — Ты угля принес? Вот и вали отсюда. Без тебя тошно.

— Я могу поправить печь в Зеленой, — сказал я спокойно.

В кабинете повисла тишина. Ерофей хмыкнул:

— Ишь ты, прыщ какой выискался. Я двадцать лет печи кладу, а этот чумазый…

— Двадцать лет кладете, а дипломаты мерзнут, — парировал я, не глядя на него. Я смотрел только на Карла. — Ваше благородие, терять вам нечего. Если я не справлюсь — ну, запорете меня, делов-то. А если справлюсь — спасете свою честь перед начальством. И пруссака не заморозите.

Карл Иванович прищурился. В его глазах боролись бюрократический страх и надежда утопающего.

— Ты ж механик, говорил? — недоверчиво протянул он. — А тут кирпич, глина.

— Тепло — это тоже механика. Движение газов, — я использовал свою любимую мантру. — Дайте мне два дня. Глину, песок и доступ в комнату. И одного помощника, чтобы кирпичи подавал.

— Глина сырая, сохнуть месяц будет! — встрял Ерофей. — Лопнет печь, уморишь всех!

— Не лопнет, — отрезал я. — Я состав знаю. Секретный. Немецкий.

Это был блеф, конечно. Никакого «немецкого секрета» не было. Была химия за 8 класс и понимание физических процессов.

Карл Иванович барабанил пальцами по столу. Часики тикали. Посланник ехал.

— Ладно, — выдохнул он, махая рукой. — Черт с тобой, фон Шталь. Ерофей, дай ему инструмент, материал и помощника. Но если через два дня в комнате будет холодно — я тебя, Максим, лично в той печи и сожгу.

* * *

Зеленая гостевая встретила меня могильным холодом.