Режиссер из 45г II - Сим Симович

Володя взял рупор, и его голос раскатился под высокими потолками:

— Товарищи! Нам не нужны актеры в привычном смысле слова. Нам нужны люди, которые умеют дышать в такт городу. Те, кто сможет не просто сыграть роль, а спеть её сердцем.

Первыми пошли претенденты на роли прохожих. Володя не заставлял их читать стихи, он просто кивал Лёхе, и тот включал механический метроном. Под мерный стук прибора кандидаты должны были просто пройти через павильон. Володя искал «легкую походку» человека, который идет домой к любимым. Многие проваливались: одни маршировали, другие театрально прихрамывали.

К столу подошел парень с медалью «За отвагу» на груди. Он шел просто, чуть пританцовывая плечами.

— Как зовут? — спросил Володя.

— Сашка я. С автобазы. Шофер.

— Сашка, петь умеешь?

— Только под гитару в кузове… — парень смутился. — Когда ребят везу.

— Илья Маркович? — Володя посмотрел на композитора.

Гольцман взял на рояле аккорд:

— Попробуйте без инструмента, молодой человек. Что-нибудь простое.

Сашка набрал воздуха и запел «Темную ночь». Голос был хрипловатый, но в нем было столько настоящей нежности, что Лёха за столом забыл проверить уровень записи. Володя понял: это его почтальон.

Женские пробы шли еще дольше. Перед столом появилась девушка в ситцевом платье — Вера, санитарка из госпиталя.

— Верочка, представьте, что вы видите в небе первый мирный салют, — тихо сказал Володя. — Музыки нет. Только вы и тишина.

Она подняла глаза, и её лицо преобразилось. В нем отразилась и память о госпитале, и пугающее счастье мира. По просьбе Гольцмана она запела, и её голос оказался чистым, как ключевая вода.

— Катя, запиши: Вера, центральная партия, — распорядился Володя. — Это сама душа, обретшая звук.

Час за часом он отбирал лица. Старик-гармонист, две девчонки из ремесленного, умевшие синхронно передавать воображаемые кирпичи под ритм, пожилой бухгалтер, чей свист заменял флейту. Лёха едва успевал менять бобины, записывая смех и случайные распевки. Алина в углу быстро делала наброски, фиксируя волевые подбородки и лукавые прищуры.

Когда солнце начало клониться к закату, в зале воцарилась тишина. Илья Маркович подошел к окну и долго смотрел во двор.

— Знаете, Владимир Игоревич… — не оборачиваясь, проговорил он. — Я ведь считал музыкальные фильмы пошлостью. Но эти люди… Я напишу для них самую честную музыку.

Володя улыбнулся своим соратникам.

— Завтра первая общая читка, — объявил он. — Мы заставим этот город звучать.

Для первой репетиции выбрали небольшое ателье, где обычно пробовали грим. В окна, затянутые старой сеткой, лился мягкий свет, в котором танцевали вездесущие пылинки. Гольцман уже сидел у пианино, задумчиво перебирая клавиши, а Лёха возился с микрофоном, стараясь установить его так, чтобы не пугать новичков.

Сашка и Вера стояли друг напротив друга. Он — в своей единственной чистой гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, она — в простеньком платье с белым воротничком. Оба выглядели ужасно смущенными. Сашка то и дело поправлял кепку, которую держал в руках, а Вера теребила край платка.

— Так, артель, — Володя подошел к ним, мягко улыбаясь. — Забудьте, что вы на студии. Представьте: вечер, затихающий Арбат. Вы только что познакомились, и вам кажется, что в этом огромном городе остались только вы двое. Илья Маркович, попробуем вступление?

Гольцман кивнул и извлек из инструмента тихую, прозрачную мелодию. Это был не марш и не вальс, а что-то очень личное, похожее на шепот ветра в липовой аллее.

— Саш, начинай, — скомандовал Володя. — Титульная строка. Не пой — рассказывай.

Сашка откашлялся, глянул на Веру и тихо, почти вполголоса, начал:

— А в переулках тишина… И только тени на стене…

Он замолчал, сбившись. Вера подняла на него глаза — большие, серьезные. В них не было насмешки, только ожидание.

— Продолжай, Саш, — шепнула она. — Красиво же.

Сашка будто выпрямился. Он посмотрел прямо на Веру, и его голос окреп, обрел ту самую «песочную» теплоту, которую Володя заметил на пробах:

— Ты в этом городе одна, и ты сейчас приснилась мне.

Теперь настала очередь Веры. Она сделала шаг вперед. Между ними было всего полметра, и Володя увидел, как вздрогнули её ресницы. Она запела — её голос, чистый и высокий, сплелся с хрипловатым баритоном Сашки в удивительном созвучии:

— Я не во сне, я наяву… Я этим вечером живу.

В этот момент в комнате что-то изменилось. Воздух будто наэлектризовался. Лёха замер со своими наушниками, Катя перестала переворачивать страницы сценария. Сашка вдруг медленно протянул руку и коснулся пальцев Веры — осторожно, будто боялся, что она исчезнет. Вера не отстранилась. Напротив, она чуть подалась навстречу, и её пение перешло в тихий, счастливый смех прямо посреди музыкальной фразы.

Они смотрели друг на друга так, будто действительно забыли обо всех присутствующих. В их взглядах вспыхнуло то самое «электричество», которое невозможно отрепетировать. Это была не игра — это была правда двух людей, которые прошли через ад войны и вдруг нашли друг друга в этой пыльной комнате на Мосфильме.

Гольцман, не глядя на клавиши, продолжал играть, его пальцы сами находили путь, следуя за этим внезапным чувством. Музыка нарастала, становясь торжественной и светлой.

— Стоп, — очень тихо сказал Володя. — Достаточно.

Сашка и Вера вздрогнули, будто очнулись. Они быстро отпустили руки, заливаясь краской, но глаза их всё еще сияли.

— Ну что, Владимир Игоревич? — Сашка неловко кашлянул. — Сильно сфальшивили?

— Вы спели идеально, — Володя подошел к ним и положил руки им на плечи. — Но главное не в нотах. Между вами сейчас было то, ради чего люди вообще ходят в кино. Химия, ребятки. Настоящая жизнь.

Лёха снял наушники, его глаза подозрительно блестели.

— Володь, я это записал. Каждую секунду. Это… это же до мурашек. Если мы так же снимем на Арбате — бабы в залах рыдать будут в три ручья.

Илья Маркович закрыл крышку пианино. Он посмотрел на Сашку и Веру — внимательно, по-доброму.

— Знаете, молодые люди… — проговорил композитор. — Я три года писал музыку о смерти. А сегодня, глядя на вас, я впервые захотел написать о жизни. Спасибо вам.

Володя чувствовал, как внутри него разливается тепло. Его ставка на искренность сработала. Теперь он точно знал: «Московская симфония» не будет просто набором красивых кадров. Это будет история, в которую поверят, потому что она рождалась прямо здесь, из этого случайного касания рук и общего дыхания.

— Катя, — Володя обернулся к монтажнице. — Выдели Сашке и Вере отдельные карточки. Они — наш центр. А завтра… завтра мы идем на Арбат. Будем искать ту самую лужу, в которой должно отразиться их счастье.

Москва в этот вечер казалась умытой сиреневыми сумерками и необычайно