Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Надень, простудишься, — он накинул его ей на плечи. Она благодарно прижалась к нему, утонув в широких лацканах, которые еще хранили его тепло.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила она, глядя на то, как внизу, у изгиба реки, загораются первые редкие огни. — Ты весь вечер будто не здесь. После Горкома в тебе что-то… зажегся какой-то огонь.

Володя подошел к самому краю обрыва. В его голове, словно на монтажном столе, кадры сменяли друг друга с бешеной скоростью. Он больше не чувствовал себя тем выгоревшим ремесленником, которым был когда-то в другой, почти забытой жизни. Здесь, в этом сентябре сорок пятого, он впервые ощущал себя по-настоящему живым.

— Аля, я понял одну вещь, — он обернулся к ней, и его глаза в лучах заката казались темными и пронзительными. — Мы все эти годы привыкли, что кино — это либо призыв, либо летопись боли. А я хочу снять фильм о том, как звучит радость. Не та, что на плакатах, а та, что в каждом из нас.

Он начал говорить, и его голос, сначала негромкий, постепенно крепчал, наполняясь энергией.

— Представь: начало фильма. Тишина, от которой звенит в ушах. И вдруг — первый звук. Обычный, будничный. Кап-кап-кап — вода из крана в коммуналке. Потом — чик-чик — кто-то чиркает спичкой. Шарканье метлы по асфальту. И эти звуки начинают складываться в ритм. Город просыпается не просто так — он просыпается как один огромный оркестр.

Алина присела на поваленное дерево, достала свой альбом и угольный карандаш. Она слушала его затаив дыхание, а её рука уже начала порхать над бумагой, ловя образы, которые он рассыпал перед ней.

— Героиня выходит из дома, — продолжал Володя, расхаживая по поляне. — Она идет по улице, и её шаги — это такт. Молотки строителей на лесах отбивают долю. Трамвай звенит — это вступает треугольник. Понимаешь? Мир подыгрывает человеку, который снова научился чувствовать. Мы снимем это как танец, но танец настоящий. Не балетный, а… человеческий. Когда рука к руке, когда взгляд в полёте.

Он присел рядом с ней, заглядывая в альбом. Алина сделала быстрый набросок: стройка, леса, и среди серых коробок домов — две фигуры, застывшие в движении, полном жизни. Казалось, уголь на бумаге вот-вот начнет вибрировать.

— Вот так? — спросила она, и в её голосе слышался восторг. — Чтобы всё было… как симфония?

— Именно, — Володя накрыл её руку своей. — Я раньше думал, что кино — это просто техника, набор красивых картинок. А теперь я вижу: это способ отогреть душу. Мы покажем им, что каждый их день, каждый вздох после войны — это чудо. И мы заставим Москву петь.

Он обнял её за плечи, и они замолчали, глядя, как последние лучи солнца растворяются в сумерках. Стало совсем тихо, и над городом всплыла огромная медовая луна.

— Мне страшно и радостно одновременно, — прошептала Алина, прислонившись головой к его плечу. — Морозов ведь прав — это так необычно. Нас могут не понять. Скажут: «Почему они танцуют, когда надо восстанавливать заводы?»

— А мы покажем, что восстанавливать заводы легче, когда на душе песня, — Володя поцеловал её в висок. — Людям нужно разрешение на счастье, Аля. И мы им его дадим.

Он чувствовал, как в нем окончательно умирает старый циник и рождается мастер. Ему больше не нужны были спецэффекты или бесконечные бюджеты — у него была эта правда, эта женщина рядом и этот великий город под ногами.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова в ночной тишине прозвучали как самая важная реплика во всем его жизненном сценарии.

Алина подняла лицо, и в лунном свете её глаза сияли. Она ничего не ответила словами, но потянулась к нему, и их поцелуй стал окончательным подтверждением того, что «Московская симфония» — так он решил назвать будущий фильм — уже началась. Здесь, на вершине холма, в тишине сорок пятого года, под аккомпанемент бьющихся в унисон сердец.

Когда они начали спускаться к реке, Володя чувствовал такую легкость, будто за спиной выросли крылья. Завтра будет трудный день, будут споры с оператором и поиски пленки, но сейчас он был абсолютно счастлив. Он знал: это его время. И он не упустит ни одной его секунды.

Глава 3

На следующее утро кабинет номер семнадцать на «Мосфильме» напоминал штаб перед решающим наступлением. На столе, вместо привычных папок, были разложены эскизы Алины, на которых углем и сангиной была запечатлена танцующая, поющая, ритмичная Москва.

Володя стоял у окна, дожидаясь, пока команда рассядется. Он чувствовал их недоумение — вчера они расходились, готовясь к тяжелой драме о руинах, а сегодня их встретили рисунки, полные света и движения.

— Владимир Игоревич, — первым не выдержал Ковалёв, поправляя очки. — Мы тут с Алексеем Николаевичем полвыпуска газет перерыли, письма фронтовиков искали для «Дороги к порогу». А у вас тут… балет?

Володя обернулся. Взгляд его был спокойным и твердым.

— Нет, Петр Ильич. Не балет. И не «Дорога к порогу». Забудьте это название. Мы будем снимать «Московскую симфонию».

Он дождался, пока по комнате пронесется шепоток, и продолжил:

— Вчера я был в Горкоме. У Морозова. И там я понял: людям не нужно, чтобы мы еще раз показали им их беду. Они и так её знают. Им нужно, чтобы мы показали им их силу. Силу жизни, которая заставляет их улыбаться, несмотря ни на что. Мы снимем музыкальный фильм.

— Мюзикл? — Громов едва не выронил папиросу. — Как «Цирк»? С песнями про советское небо и маршами?

— Нет, Алексей Николаевич. Совсем не так. Герои не будут петь на камеру, стоя в картинных позах. Музыка будет рождаться из самой жизни. Из стука каблуков, из гудков заводов, из шума дождя. Это будет ритм сердца города.

Ковалёв тяжело вздохнул и подошел к столу, рассматривая набросок Алины, где рабочие на стройке передавали кирпичи в едином ритме.

— Владимир Игоревич, вы понимаете, что вы предлагаете? — оператор посмотрел на него почти с жалостью. — У нас камера «Дружба» весит как полтонны чугуна. Чтобы снять такое движение, о котором вы говорите, мне нужно будет летать. А у нас даже кранов нормальных нет, все на фронте. А свет? В мюзикле нужна феерия, а у нас лимит на электроэнергию по студии.

— Мы не будем летать, Петр Ильич, мы будем двигаться вместе с народом, — Володя подошел вплотную к мастеру. — Мы построим тележки, мы будем снимать с кузовов грузовиков. А свет… нам не нужна феерия. Нам нужен естественный