Режиссер из 45г II - Сим Симович

— А звук? — Лёха-звукооператор подался вперед, глаза его лихорадочно блестели. — Володь, ты понимаешь, что мне нужно будет не просто голос писать? Мне нужно будет каждый удар молотка в ноту попасть!

— В этом и смысл, Лёшка! Ты будешь нашим дирижером на площадке. Мы будем работать под метроном. Катя, — он посмотрел на монтажницу, — тебе придется резать пленку по кадрам, как по нотам.

Катя молча смотрела на эскизы, и её губы шевелились, будто она уже считала такты.

— Это будет… очень трудно, — прошептала она. — Но если получится… это будет музыка, которую можно увидеть.

Громов, до этого сидевший молча, вдруг стукнул кулаком по столу.

— Безумие. Чистой воды авантюра. Худсовет нас живьем съест за «легкомыслие». Но… — он хитро прищурился, — если ты, парень, дашь мне написать диалоги так, чтобы в них была жизнь, а не лозунги… Я в деле. Черт с вами, давайте попробуем спеть про Москву.

Володя выдохнул. Первый рубеж был взят. Команда, хоть и ворчала, но зажглась. Теперь оставался самый сложный вопрос.

— Нам нужен композитор, — сказал он, когда страсти немного улеглись. — И не просто тот, кто пишет марши. Нам нужен кто-то, кто слышит музыку в уличном гуле. Кто-то сумасшедший и гениальный одновременно. Борис Петрович посоветовал мне одного человека. Говорит, он сейчас в архивах подрабатывает, музыку к старой хронике перекладывает.

— Кто? — хором спросила команда.

— Илья Маркович Гольцман.

Ковалёв присвистнул.

— Гольцман? Так он же… он же после блокады совсем затворником стал. Говорят, он музыку на слух пишет, без инструмента, просто глядя в окно. Гений, конечно, но характер… К нему не подступиться.

— Подступимся, — твердо сказал Володя. — Лёха, бери рекордер. Едем к нему.

* * *

Дом, где жил Гольцман, находился в одном из тихих переулков в районе Пречистенки. Это был старый московский особняк, наполовину заколоченный, с запущенным садом, где осенняя листва уже толстым ковром укрывала дорожки.

Они поднялись на третий этаж. Пахло пылью, старой бумагой и лекарствами. Володя постучал. За дверью было тихо, лишь через минуту послышались шаркающие шаги.

Дверь открыл мужчина неопределенного возраста — худой, в поношенном пиджаке, накинутом на плечи, с копной седых, непричесанных волос. Его глаза, глубоко запавшие, смотрели сквозь Володю и Лёху.

— Вы из архива? — глухо спросил он. — Я еще не закончил переложение для сорокового года. Хроника плохая, ритм рваный…

— Илья Маркович, мы не из архива, — Володя шагнул вперед, не давая хозяину закрыть дверь. — Я режиссер Леманский. С «Мосфильма». Мне сказали, что вы единственный человек в этой стране, который знает, как звучит тишина.

Гольцман замер. Он медленно перевел взгляд на Володю, и в его глазах промелькнул интерес.

— Тишина? Тишина звучит как предчувствие взрыва, молодой человек. Или как первый снег. Зачем вам это?

— Мне нужно, чтобы вы написали музыку города, который выжил, — Володя вошел в комнату, даже не дожидаясь приглашения.

Комната Гольцмана была завалена нотными листами. В центре стоял старый «Блютнер», на крышке которого громоздились пустые чайные стаканы. Инструмент казался единственным живым существом в этом пыльном хаосе.

— Я не пишу для кино, — Гольцман подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. — В кино музыка — это костыль для слабого режиссера. Ею затыкают дыры в сюжете.

— А если музыка и есть сюжет? — Володя подошел к нему. — Послушайте, Илья Маркович. Вчера я стоял у «Художественного». Очередь за билетами. Инвалид сворачивает самокрутку одной рукой. Пальцы дрожат. Мимо едет трамвай. Дворник метет асфальт. И я понял: это не шум. Это симфония. Я хочу снять фильм, где каждый вдох человека будет нотой. Где мы докажем, что Москва не просто восстанавливается — она поет.

Гольцман молчал долго. Потом он медленно подошел к пианино, открыл крышку и коснулся одной клавиши. «Ля» первой октавы прозвучало чисто и одиноко.

— И как же, по-вашему, звучит восстановление моста через реку? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хроматическая гамма вверх, — мгновенно ответил Володя, вспоминая свои знания из будущего. — Но с нарастающим ритмом отбойных молотков. Металл по металлу, Илья Маркович. Резко, больно, но в конце — мажорный аккорд, когда вбивают последнюю заклепку.

Гольцман резко обернулся. Его лицо преобразилось.

— Вы… вы понимаете в структуре. Хорошо. А любовь? Как звучит любовь в сорок пятом? Не в стихах, а здесь, в этой пыли?

Володя вспомнил Алю. Её взгляд на Воробьевых горах.

— Она звучит как затихающий гул города, в котором остается только один звук — дыхание двоих. И тихая скрипка, которая боится спугнуть эту тишину.

Илья Маркович сел за инструмент. Его длинные, узловатые пальцы легли на клавиши. Сначала он просто извлек несколько странных, диссонирующих звуков, имитирующих городской шум. Лёха за спиной Володи затаил дыхание, включив рекордер.

А потом… потом Гольцман начал играть. Это не была мелодия в привычном понимании. Это был ритм. Мощный, рваный, пульсирующий. В нем слышались и шаги патрулей, и звон битого стекла, и вдруг — прорывающийся сквозь это всё нежный, хрупкий мотив вальса. Музыка росла, заполняла комнату, выплескивалась в открытую форточку, на сонный Пречистенский переулок.

Это был «Ла-Ла Ленд» сорок пятого года. Горький, честный и невероятно прекрасный.

Гольцман оборвал аккорд на самой высокой ноте. В комнате повисла звенящая тишина.

— Уходите, — сказал он, не глядя на них. — Уходите и оставьте мне сценарий. И эти рисунки, — он указал на папку с набросками Алины, которую Володя положил на стол. — Завтра в девять утра я буду на студии. Мне нужно будет тридцать скрипачей и один хороший ударник. И скажите вашему звуковику, — он кивнул на Лёху, — пусть почистит головки у рекордера. Он у него свистит.

Выйдя на улицу, Володя и Лёха долго молчали. Москва вокруг них теперь звучала иначе.

— Ну, Володька… — наконец выдохнул Лёха. — Кажется, мы влипли в историю. Настоящую историю.

— Мы её создаем, Лёха, — улыбнулся Володя, глядя на звезды. — Мы её создаем.

Павильон номер четыре на «Мосфильме» в это утро больше всего напоминал Казанский вокзал в час пик. Очередь из желающих сниматься растянулась по всему коридору, выплеснулась на широкую лестницу и дотянулась почти до самых ворот студии. Здесь были все: демобилизованные солдаты в выцветших гимнастерках, студентки в накрахмаленных воротничках, пожилые рабочие с мозолистыми руками и несколько профессиональных актеров, которые с опаской поглядывали на эту бурлящую человеческую массу.

Володя сидел за длинным столом в самом центре павильона. Рядом расположились Лёха с трофейным рекордером, Катя, раскрывшая папку для записей, и Илья Маркович Гольцман. Композитор сидел чуть поодаль, нервно постукивая