Против ненависти - Каролин Эмке

всем знакомого белокурого мальчика напечатала на упаковках к шоколаду детские снимки игроков немецкой сборной по футболу – в том числе Илкая Гюндогана, Сами Хедира и Жерома Боатенга, чем вызвала протест отделения PEGIDA в Баден-Вюртемберге. Чернокожих немцев не должно быть видно даже в рекламных целях, как и немцев-мусульман, потому что они портят построенный сконструированный образ однородной нации, «чистого» народа.

Неприязнь к гетерогенному обществу, народу, основанному на конституции и демократии, состоящему из свободных и равных граждан, озвучивают не только политические партии PEGIDA и AFD. Даже высказывание заместителя председателя AFD Александра Гауланда, уже почти забытое, а то и вовсе лишь приписываемое ему: «Граждане ценят футболиста Боатенга, но не хотели бы, чтобы он был их соседом» (кстати, «обиделся» на эту фразу не Боатенг, как предполагалось, а как раз «граждане», которых почему-то заподозрили в неприязни к чернокожему соседу), далеко не в полной мере представляет повседневный расизм в Германии. Зато его эмпирически подтверждают и количественно определяют исследования[81]. Заявление «Людям с темным цветом кожи не место в Германии» по результатам опроса (правда, уже не самого свежего) одобрили 26 % опрошенных. В этом смысле Александр Гауланд вполне мог произнести свою фразу в рамках критического анализа расистских настроений. По одной цитате, вырванной из контекста, это невозможно распознать. Однако можно предположить, что Александр Гауланд не столько усомнился в затаенных обидах и предрассудках, сколько встал на их защиту и узаконил свою вроде как возрастающую тревогу.

Через несколько дней Александр Гауланд прокомментировал в журнале «Шпигель» поездку игрока сборной Месута Озиля, верующего мусульманина, в Мекку: «Поскольку мне неинтересен футбол, меня не волнует, куда ездит господин Озиль. Но чиновникам, учителям, политикам и лицам, принимающим решения, я бы задал вопрос: если кто-то едет в Мекку, есть ли ему место в германской демократии?» По требованию общественности зампред AFD разъясняет свою позицию: «Я имею право спросить, чему предан этот человек. Предан ли он основному закону Германии? Или он верен исламу, причем исламу политическому? И когда он обходит вокруг Каабы, хочет ли он показать свою близость к политическому исламу? Но футболисты вроде господина Озиля для меня не являются лицами, от которых что-то зависит»[82].

В первую очередь удивляет, как часто Александр Гауланд подчеркивает, что футбол его не интересует. Ладно, не интересует, и не надо. Только этот неинтерес к футболу не имеет никакого значения для аргументации Гуаланда. Дело-то не в футболе. Если, как предполагает Гауланд, ислам и демократия несовместимы друг с другом, то любой верующий мусульманин, будь то футболист или судья Верховного суда, – угроза для демократии. Глядя на знаменитого игрока сборной, господин Гауланд должен бы больше беспокоиться о влиянии футболиста на общество, чем о мнении чиновников. Ну ладно. Проблема в том, что заявление Гауланда ставит под сомнение не лояльность Месута Озиля германской конституции, а лояльность самого Гауланда. Это его заявления не соответствуют конституции. Все граждане имеют право свободно исповедовать свою религию, к свободе вероисповедания относятся и паломнические поездки, будь то Путь святого Иакова или поездка в Мекку. Об этом знает и Александр Гауланд. Поэтому он тут же сомневается, что мусульмане принадлежат к сообществу верующих, Гауланд не признает ислам религией. В «подтверждение» своего тезиса Гауланд цитирует именно аятоллу Хаменеи, который утверждает, что ислам – это политика. А это все равно что цитировать Андреаса Баадера, сооснователя «Фракции Красной армии»[83], как источник правильного определения демократии. Под вопросом верность конституции не Месута Озиля, а Александра Гауланда. Месут Озиль не сомневается в том, что и христианам, и неверующим найдется достойное место в светской демократии, что все заслуживают равных прав и одинаковой защиты государства. Месут Озиль исповедует свою религию, не ставит под сомнение преданность германской демократии людей другой веры и других убеждений и не «дисквалифицирует» чью бы то ни было лояльность или демократичность.

Дебаты особенно обострились, когда Фрауке Петри сначала упрекнула Месута Озиля в том, что он опубликовал фото своего паломничества в «Твиттере» (как будто веру следует непременно держать в тайне), чтобы затем обвинить его в том, что он не живет «по правилам шариата», потому что женщины в его семье не носят хиджаб. Не очень понятно, в чем же упрекают Месута Озиля на самом деле: в том, что он верующий мусульманин, или в том, что он не верующий мусульманин. В любом случае ясно, что представители AFD собрались придумать точное определение не только для демократии (вопреки основным положениям), но и для настоящего мусульманина. По-видимому в AFD ставят знак равенства между мусульманином и фундаментальным исламистом. Судя по всему Фрауке Петри полагает, что открытый, толерантный верующий человек, который, как и большинство представителей иных религий, соблюдает определенные правила и при этом не считает других старомодными или нечестивыми, не может быть мусульманином.

Исходный / Естественный

Никто не говорит тебе, что проблема в том, что ты есть тот, кто ты есть.

Саша Марианна Зальцман. Метеориты

Предполагаемый более высокий статус «мы» любят встраивать в миф о первооснове. Якобы собственные убеждения или идентичность лучше, важнее, ценнее других, потому что они ссылаются на некую первоначальную идеологию или естественный порядок. Это ретроспективный взгляд на традиции семьи или на собственный национальный традиционный образ жизни. В прошлом, когда общество якобы было «чистым», когда все, предположительно, разделяли одни и те же ценности, когда преобладали одни на всех правила и обычаи, – в этом воображаемом прошлом все было «правдивее», «реальнее», «правильнее». На этом фоне настоящее с удовольствием называют «деградировавшим», «развращенным» или «больным». Отдельные люди, отдельные действия или позиции измеряются тем, насколько они соответствуют «аутентичным», первоначально заявленным идеалам.

«Шибболет» «перебрался» сюда, чтобы обесценивать людей, клеймить отдельные качества, определенные тела или целые формы жизни как «неестественные» или «ненастоящие». Это значит следующее: нечто или некто (человек, концепция, порядок) не такое, каким было раньше. Что-то изменилось. Отклонилось от «изначального». Нечто уже не такое, каким было предусмотрено или задумано природой. Что-то ставит под сомнение естественный социальный порядок. В зависимости от политического или идеологического контекста критика «неестественного» или «неисконного» связана с обвинением в «вестернизации», «отходе от веры», «болезни модернизации», «греховности» или «извращении»[84].

Риторика «натурального» и «первозданного», как правило, звучит в одних и тех же ситуациях: когда речь идет о том, что считается «настоящим» мужским или «настоящим» женским и как следует относится к транссексуалам илитрансгендерам, что считается «естественной» сексуальностью и как следует воспринимать геев, лесбиянок, бисексуалов или квир-людей. И, не в