Заря над пеплом - Роберта Каган

– Да, думаю, можно и так сказать. Технически я был нацистом. Но, если выражаться более точно, я был немецким солдатом, как мой отец и мой дед. Я готов был отдать жизнь за отечество. Но когда я узнал правду о Гитлере, то не смог оставаться с ним и его партией.

– И что же вы узнали?

– Много чего, – ответил он. – Очень много.

Больше вопросов она задавать не стала. В темноте Наоми увидела, как он достал из мешка краюху хлеба, разломил пополам и протянул половину ей.

– Когда вы ели в последний раз? – спросил он.

– Пару дней назад. Я была в транспорте. Думаю, вы уже поняли, что я еврейка.

– Ну конечно. Вы же говорите на идише.

– А вы не ненавидите евреев? – Удивленная, она уставилась на него. – Я думала, вы все ненавидите нас.

– Подобные заявления ставят барьеры между народами. Что было бы, не существуй вас и нас?

– Не понимаю, о чем вы.

– Не понимаете? Вы евреи, хотя для меня это и не имеет значения. Я – христианин. Это делает нас разными? Или нет?

– Все равно не понимаю.

– Я пытаюсь сказать, что, по сути, все мы одинаковые. Просто люди.

– Значит, вы не испытываете ненависти к евреям?

– С какой стати? Ненавидеть человека можно только за его поступки. А не из-за расы или религии, – ответил Фридрих. – Ешьте свой хлеб. Обещаю, завтра я раздобуду нам еще еды.

Она кивнула.

– Мне немного страшно его есть. Потому что, когда он кончится, больше ничего не останется.

– Понимаю, но утром я пойду и принесу чего-нибудь еще. И потом, рано или поздно его все равно придется съесть. Так почему не сейчас?

– Наверное, вы правы, – сказала она и откусила от краюхи. Хлеб был черствый и отдавал плесенью, но это была пища. А она ничего не ела с тех пор, как уехала из гетто.

– Расскажите мне немного о себе. Вы сказали, что ехали в транспорте?

– Да, – ответила она. – Я объясню. Когда Гитлер захватил Польшу, всех евреев из маленькой деревни, где я жила, согнали в Варшавское гетто. Там нас поселили в крошечной квартирке с еще одной семьей. В гетто было очень грязно из-за перенаселенности, и нацисты выдавали нам ужасно скудный паек. Мы голодали. Потом однажды охранники нам пообещали, что, если мы сядем в поезд, нас отвезут туда, где есть для нас работа. А раз мы будем работать на благо нацистской партии, то станем получать больше еды. И мы решили ехать.

– Куда вас повезли?

– Я точно не знаю. Но могу сказать, что в транспорте было ужасно. Нас набили в вагоны так плотно, что нельзя было присесть. Не давали ни пищи, ни воды. Вонь стояла просто неописуемая. Люди рядом умирали. Потом поезд остановился. Я не знаю почему. Видите ли, я спала. Но мой муж подслушал разговор охранников и узнал, что нас везут куда-то, чтобы убить. Я не могла поверить, что нацисты собираются уничтожить столько людей. Но мой муж говорил, что это правда, что мы в опасности и что он подкупил одного охранника, чтобы тот меня отпустил. Вот как я оказалась в лесу. А он все еще в том поезде.

– Хм… – пробормотал Фридрих. – Да, это похоже на нацистов. И это одна из причин, по которым я не хочу сражаться на стороне Германии.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Ну… – Он вздохнул. – Это правда. Нацисты – машины для убийства. Они больше не солдаты, сражающиеся на войне. А безумцы, убивающие беззащитных женщин и детей. Ваш муж был прав, ссадив вас с транспорта. Наверное, он очень вас любит.

– Да, наверное. Но… – Она запнулась и прочистила горло. – Они правда убивают людей? И детей тоже?

– Боюсь, что так.

Наоми застонала, как раненое животное.

– Перед тем как мы сели в поезд, меня разлучили с моими дочерьми. Я не знаю, где они. Не знаю, как их отыскать! – воскликнула она надтреснутым от отчаяния голосом.

– Сегодня мы все равно ничего не сможем сделать. Я бы с удовольствием помог вам искать их, – ответил Фридрих. Потом он добавил: – А вы не знаете, куда могли увезти вашего мужа?

– Точно не знаю. Просто, по его словам, охранники говорили, что всех евреев с этого поезда убьют.

– Значит, в лагерь смерти.

Наоми вздрогнула.

– Лагерь смерти? Такие существуют?

– Да, боюсь, что существуют. Мне очень стыдно за мою страну. Они творят кошмарные вещи.

– Думаете, мой муж мертв?

– Мне очень жаль вам это говорить, но, скорее всего, да. Его либо уже убили, либо вот-вот убьют.

Она охнула:

– Хашем, как ты допускаешь такое?

– Простите? Я не понял. Что вы сейчас сказали? – переспросил Фридрих.

– Неважно, – ответила Наоми, боясь еще о чем-нибудь его спросить, особенно о своих детях.

– Слушайте, мы с вами оба пережили потерю. За себя могу сказать точно. Но вы сильней, чем вы думаете. Честное слово, – уверил ее Фридрих, громко пережевывая свой хлеб.

Хоть Наоми и изголодалась, есть ей было трудно. Хлеб застревал в горле. Она отложила остатки краюхи на землю. «Я не хочу больше жить. Пусть я умру, если моих девочек больше нет на свете».

Словно прочитав ее мысли. Фридрих сказал:

– Вполне вероятно, что ваши дочери живы, если они не сели в этот поезд. Это лучшее, что могло с ними произойти. Они могут быть где угодно, так что не теряйте надежду. С ними все может быть хорошо.

– А вы помогли бы мне их искать? – тоненьким голоском спросила Наоми.

– Помог бы. Наверное. Не знаю. Это рискованно. Но сейчас все рискованно, любой шаг. Нацисты охотятся за мной, потому что я предатель. Русские считают меня врагом. Видите, как мало у меня шансов? – Он горько усмехнулся. – Но, возможно, я вам помогу. В каком-то смысле мы оба приговорены. Может, вдвоем у нас что-нибудь и получится.

– Но откуда же нам начать?

– С того места, где вы расстались, конечно же.

– С Варшавского гетто?

– Думаю, да. А вы?

– Пожалуй, я тоже так думаю, – сказала Наоми, и в ней внезапно вспыхнула искорка надежды. – И как мы туда доберемся?

– На лимузине, конечно же, миледи! – Фридрих рассмеялся.

Она тоже засмеялась.

– Похоже, это был глупый вопрос.

– Ничего. Я понимаю. Нам придется проделать этот путь пешком. Но, думаю, лучше будет подождать, пока станет теплее. Сейчас слишком холодно для такой дороги. Думаю, нам следует на время укрыться здесь, в амбаре.

– Как надолго, вы думаете?

– Пока не знаю. Как только