...Когда рассеялся лирический туман - Игорь Александрович Дедков

возможность присутствия в кем сколько-нибудь серьезного, общезначимого дела. Вообще какой-либо внешний по отношению к герою центр жизни не существует, не захватывает ни чувств его, ни ума.

До дела ли тут, когда человек сосредоточен на дру­гом! Когда он сиюминутно сосредоточен на сиюминут­ном! Но — видит бог! — всегда не свободно, не на всем подряд, но аккуратно, выборочно. Ничего резкого, колю­чего, кричаще-противоречивого, мучительно-непонятного, неразрешимого. Ничего подобного в этом мире нет и в помине. Ничто всерьез не отвлекает героя от его соб­ственной персоны и сластолюбивых ощущений. «Каса­ешься кофейника. Пальцы расплывчато отражаются в металле». «Яблочный сок смягчает вино. Пригубь еще — терпкости нет почти». Прекрасно. «Бесшумны твои зам­шевые туфли на толстом каучуке». Замечательно. «Яйцо плюхается на сковородку, шипит и трепещет». Тоже не­плохо... Ну, а если чуть поднять глаза? «Гибкое черное платье с зеленым вырезом скользит к двери». «Буклистое пальто-макси, шапка-дикобраз... Тебе нравится, когда женщина одета со вкусом...» «Под запахнутым, схвачен­ным длинным поясом халатом — короткая кружевная рубашка, то обнажающая, то прикрывающая родинки на красивом бедре. Твой подарок. Тебе нравится, когда на женщине добротное белье».

Мне хочется написать твой портрет, — говорит Рябо­ву его брат-художник. «Голубое, белое, слоновая кость... Мне хочется передать твою силу. И твою — как назвать это свойство? — незаземленность, что ли. Люди в боль­шинстве своем притянуты к земле, опутаны ею... А ты — над. Не «на», а «над».

Это верно: Рябов обожает свои отражения. Он живет, будто смотрится в зеркала. Бело-голубой портрет ему бы понравился. К тому же «слоновая кость». Рябову нра­вится, когда в нем видят сильного, блестящего человека благородных кровей.

Возможно, это преимущество «сильных» людей — не­заземленность, способность жить не «на» земле, а как бы «над» — над сутолокой, очередями, неряшливыми одеждами, стоптанными башмаками, над заношенными немодными пальтишками, дешевыми свитерами, над за­пахом цветочного одеколона...

Возможно, эта способность подняться «над» — тоже выход в обещанные «высочайшие духовные сферы». Где же еще «сферам» быть, как не «над»?

Герой Р. Киреева совершает в романе нравственные и правильные поступки. В этом смысле он безупречен. В отличие от тургеневского героя он просто не явится на решающее свидание. Соблазны обуревают его, но он с ними благополучно справляется. Добродетель торже­ствует?

Лучше бы, думаешь, не торжествовала бы. Больше было бы логики в этом бело-голубом, под слоновую кость, молодом человеке, чье безудержное проговаривание жизни открыло в нем достаточно определенно и убе­дительно лишь одно: хлад расчетливой, самодовольной и самовлюбленной, конформистской души. Осмелимся сказать: души мелкой.

Какие там «сферы»! Глаз не поднять... Кружева, бре­тельки, джемперы, пальто приталенные и пальто-макси, Дубленки... Того и гляди, подойдет, пощупает рукав ва­шего пиджачка: дорога ли, по эпохе ли ткань? Было бы, как сказано, белье добротным... Нравится герою добротное белье... Наметанный, зоркий глаз. Талант.

«...Слишком навязчиво демонстрирует знание част­ностей», — думает Рябов об одном своем собеседнике.

Бедный Рябов, он сам в том грешен. Впрочем, герой тут ни при чем, тут — пристрастия автора, его вкус, его творческий метод.

Ах, если б писатель поменьше любил своего героя... Если б не заставлял так невыносимо долго смотреть эти­ми глазами, чувствовать этими чувствами... Если б не угнетал нас доскональной, какой-то не мужской, «инвен­таризацией» верхней и нижней одежды, обуви, кухонных принадлежностей и т. д. Если б не допекал «знанием частностей» и «хронометражем быта»...[7] Если б не вну­шал, что эта «мелкоскопия» и есть правда современного мироощущения... Если б ясно была осознана и выра­жена нравственная ненадежность и мелочность этого нравственного «реального» человека...

Может быть, цены бы этому роману не было... И не «опору» бы почувствовали бы, а шаткость и даже опас­ность.

Не нравится «Победитель», говорят нам, читайте «Апологию» того же автора. Можно только пожалеть, что вас не устраивает «реальный» герой нашего реаль­ного времени. Вам подставляют зеркало, а вы не хотите смотреться. Вам нужно, чтобы всегда было ясно, что хорошо и что плохо, как в детских стишках Маяковского, чтобы наивные герои и автор-чудак всегда говорили «да» или «нет», «да» — добру, «нет» — злу, и этим примити­вом роман или повесть себя исчерпывали?

(Ну, зачем же «всегда»? И почему «примитивом»? Хотя бы в конечном художественном впечатлении и пере­живании кое-что становилось бы ясным, хотя бы не вы­давали комедиантов за трагиков, мелкое за крупное, подлость за простительную слабость, пошлость за кра­соту и т. д.)

Так вот, в «Апологии» все «по-вашему»: роман обли­чает человека, живущего в свое удовольствие и наказан­ного судьбой за трусость и эгоизм!

Прекрасно, но вот странность: вы читаете, вчитывае­тесь, и вам действительно не по душе, неприятен этот герой, и тут не ваша косность и заблуждение, а он и вправду нехорош как человек (ловко и спокойно обма­нывает семью, живет во лжи, поглощен собой), и чем дальше, тем это виднее, но одновременно вы вдруг начи­наете замечать, что вас между делом очень обходитель­но, деликатно, почти незаметно просят: ну, пожалейте этого человека. Не хочется? Тоже правильно. Но будьте терпимы, не судите — не судимы будете, а все-таки пожа­лейте-ка, войдите в его сложное положение, проникнитесь его ощущениями и мыслями, побудьте им хоть недолго, поймите, что и ему тяжело!

А что, думаю я, припоминая прочитанное за послед­нее время, это же на самом деле тяжело и мучительно: напиться мертвецки за рулем, убить человека, скрыть все следы, а потом страдать; любить женщину, «уступить» ее другому за некую мзду, и тоже — страдать; забыть маленького сына, жить в довольстве и вдруг через годы вспомнить и — застрадать; маяться от пресыщенности, славы, богатства, но ни от чего не отказываться, а толь­ко снова и снова красиво страдать...

Отчего не посочувствовать, не поверить? От тюрьмы и сумы, как сказано, не зарекайся. Но отчего так настой­чиво-однообразен избираемый писателями угол зрения?

Почему не дано нам — неинтересно, должно быть, скучно! — смотреть глазами того студента, чья жизнь бессмысленно оборвалась под колесами на проселочной дороге (А. Курчаткин, «Полоса дождей»); или глазами того забытого мальчишки, выросшего в безотцовщине (В. Мирнев, «Скорый поезд»); или, наконец, глазами той больной женщины, чей предприимчивый муж так оборо­тист в любовных похождениях?

Не потому ли, что «жертвы» в некотором смысле как бы заведомо «положительны»; они знай себе терпят, и ничего более. Они маловыразительны и простоваты. Ни­какой широты души. Своих «обидчиков» и «палачей» они могут только осуждать и вряд ли захотят их понять, по­стичь «живую вибрацию» их смятенных, сложных душ.

Зато «обидчики» и «палачи» — энергичны, вырази­тельны, многомерны. Ничего пресного, надоевшего, раз­меренного. Страсти ходят ходуном. Кого же и писать,