Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

А всё дело в том, что, как сообщает нам лирическая героиня этой беспощадной прозы, что в её классе практически всех детей воспитывают матери, а отцов – толком нет, или вообще нет.

А ещё дело в том, что: «Я люблю мать больной, саднящей любовью, и хотела бы, чтобы она любила меня не меньше. Увы, она предпочитает разделять себя между мной, усатым дядей Валерой, сальными мужиками с „танцев“, тётей Гнидой».

Я не могу спросить у автора этой прозы: почему вы так ненавидите? У меня и права такого нет.

Я не могу спросить у родителей этих детей: знаете, почему вас так ненавидят? Они наверняка скажут, что автор напридумывала, а Лидка – вообще золотая баба, одна троих вытянула, и все приличными людьми выросли.

Я мог бы прочитать эту книгу и отмахнуться от неё.

И последний вариант: мог прочитать – и поверить.

Я – поверил.

Но если возвращаться к собственно литературе, то проблема у автора одна. Она проста.

Сопикова – уже не молодой писатель.

Была – злой, многообещающей, юной. Но это стремительно прошло.

Дальше выясняется, что злость и отчаяние – в целом простительны лишь молодой, недолюбленной душе. Злые и отчаявшиеся взрослые – зрелище так себе.

И на первый план выходит вполне себе литературный вопрос: а сможете ли вы, позавчерашние молодые и многообещающие авторы, теперь любить так, как ненавидели (не без оснований) в детстве, в юности, в молодости?

Любить что угодно: маму, цветок на окне, собаку, Родину?

Можете любить что-нибудь вокруг, помимо собственной боли?

Потому что если сил на любовь нет – то и литературы никакой не будет.

В минувшие постсоветские десятилетия мы повидали много литераторов, выезжавших на страстях юности. Беда в том, что, как правило, исчерпав свои страсти, они дальше никуда не едут. На одну, две книги хватает – и всё.

Такое топливо выгорает очень скоро.

Зато любовь животворящая – не кончается никогда.

Гриппанул от души

Алексей Сальников: «Петровы в гриппе и вокруг него»[78]

С романом Сальникова у меня такая история.

Я начал его читать – и пришёл в натуральное читательское восхищение.

У нас так здорово даже самые заслуженные и зрелые мастера не пишут, как Сальников. И уж точно он пишет лучше всех в своём поколении.

Это, знаете, как из сказки, или из голливудского, или из советского фильма: является человек, прежде никому не известный, – и вдруг демонстрирует такой уровень, что все (по крайней мере, все, осознающие происходящее и умеющие читать) недоумённо поглядывают друг на друга: нифига себе!

Многим в подобные минуты кажется, что автор явился из ниоткуда, как явление природы. Как своего рода чудо.

Ну, в сущности, так и было.

Хотя у явления Сальникова имелась своего предыстория.

Для начала, он хороший (что называется – своеобразный) поэт.

Кроме того – «выстреливший» роман про Петровых оказался в его библиографии третьим.

…и вот я, читая, стучал от восторга кулаком по дивану (потому что читал, лёжа на диване), – пока не дошёл до сцены убийства, свершаемого женщиной.

И тут я – как, видимо, и задумывал автор, – опешил.

Нет, мы взрослые люди, и понимаем, что роман написан в жанре гриппозного сна, выдающего себя за чистейший, великолепно исполненный реализм; понимаем и про литературные условности, и про тарантиновскую эстетику, и вообще про что угодно.

И всё равно мы – читатели старой закваски: посконные, домотканные, русской классикой вскормленные, даром что листавшие и Мамлеева, и Сорокина (Вл.), и Ерофеева (Викт.). А так как мы – посконные традиционалисты, то от таких кульбитов неизбежно страдаем, потому что привыкли верить на слово.

…и я книгу оставил.

Не бросил (в бешенстве или в брезгливости), а тихонько спрятал в шкаф у дивана, решив, что дочитаю – потом.

И вернулся к ней то ли год, то ли два, то ли три спустя. Со мной такое бывает. Я так первые два романа Яхиной читал – страниц семьдесят с лёгкостью, а потом в некотором сомнении убирал подальше. И если у меня спрашивали, читал ли я книги Яхиной, я отвечал (по настроению), то – что читал, то (по другому настроению) – что не читал.

Яхину я так и не дочитал, ни одну из её книг, потому что текст там есть, архитектура есть, глазомер есть, а чудес – нет. А Сальникова в шкафу обнаружил – и снова начал читать. И снова всё повторилось, как в первый раз.

«Ну какой же молодец!» – думал я, подрагивая сердцем. Понятно было, почему его экранизировал Кирилл Серебренников. Почему у него взяла интервью Ксения Собчак.

Потому что Сальников реально демонстрирует невероятную писательскую свободу, исключительные профессиональные навыки. Потому что в нём отсутствует подражательство. Потому что, наконец, он не выказывает никакой оглядки на авторитеты. Потому что он (в этом романе) плывёт, как младенец, которого только что родили, – скользя и ликуя.

…но и во второй раз чтение я не закончил.

На этот раз в качестве убийцы выступил, согласно сюжету, мужчина, и случившееся на этот раз меня натурально развеселило. (Там убивают писателя-графомана.) Однако, имея опасенье, что в этой остроумной книге снова кого-нибудь убьют, я отложил её снова.

…И вернулся к роману ещё несколько лет спустя.

Там так и лежала закладочка в том месте, где я во второй раз остановился.

И я с наслаждением текст дочитал; слава богу, там больше никого не убивали.

То, что я не помнил в подробностях предыдущих событий, никакой роли не играло. Думаю, там и не нужно ничего помнить. В моём возрасте книги читают уже не ради событий.

Книги читают для того, чтоб хоть на минуту, а лучше на час тебе вернули ощущение юношеского читательского счастья.

Счастье мне – вернули, тут без сомнений.

Во-первых, это по-настоящему смешно.

Во-вторых, автор аномально наблюдателен.

В-третьих, язык ему – подчиняется. Он не старается изо всех сил, как многие (как большинство), чтоб донести элементарную мысль, – а способен взять на крыло сразу десяток мыслей и мыслишек, и доставить их от первой заглавной буквы до точки в предложении, сделав по дороге изящный кульбит, а то и войдя в пике, и легчайше выйдя из него.

И про пьянство, и про убийства, и про болезнь ребёнка, и про поход на ёлку – все (раскиданные, в смысле времени прочтения, на целые годы) сюжеты отпечатались в моём сознании. Наряду с ярчайшими сюжетами из книг, скажем, Булгакова или, как ни странно, Ильфа с Петровым.

Почему-то мне именно эти фамилии