Плата за жизнь - Игорь Александрович Дедков

раздетые в яме, когда их убьют; ждут одетые, когда при­дет их черед стрелять: за двоих — две сигареты, за тро­их — три и т. д. А голый мальчик «сидит лягушонком, ко­лотится всеми позвонками и просит, плачет: «Дядя, хутчэй, дядя, скорей!»

Иногда она обретает форму страшной, но от повто­рения все более и более веселой, смекалистой, взрослой игры, и вот уже Тупига рука об руку с немцем волокут, тащат, разгоняют борковского мужичка-полицая, а по­том, как «с разогнанной дрезины соскочили, — с разбега пустили свою жертву прямо в огненное жерло». В горя­щий сарай то есть. Сами же «стукнулись друг о дружку, немец даже упал», но «ничего, улыбается», и Тупига ему очки оброненные подает, и в шеренгах смеются...

Белому было страшно, но не настолько, чтобы не стре­лять в мальчика и погибнуть самому. Тупига уже обтер­пелся и даже вошел во вкус... Автору страшно за всех: убивали кого хотели и как хотели; ворота зла распахнуты настежь; какая же сила их так распахнула?

«А вы, вы хотя бы испугайтесь! Пока не поздно». Это в повести говорит «умерший бог». Или, может быть, сам автор. Говорит нам и себе.

Адамович возвращает нам самое достоверное из того, что случилось, свидетельски подтвержденное. Самое не­отразимое из того, что в силах человеческих возвратить и сказать: так было. Он возвращает обыденную конкрет­ность насаждаемой новой реальности. Чьими глазами ни смотри, ее не миновать. Психологические портреты дей­ствующих лиц предопределены в главном этой реально­стью, и она в них торжествует свою победу.

Подсадили одного такого героя повыше, и заглянул он в амбар обгорелый, уже давно успокоенный, тихий, и рассказывал потом, что стояли там мертвые, «как ко­чаны белые», и что дожди смыли сажу, и никто от тесно­ты не упал, и были головы похожи на «семечки в подсол­нухе».

Это и есть новая реальность: убитые люди — как бе­лые кочаны; окровавленные, «похожие на внутренности стебля картофеля»; лица на деревенской фотографии «та­ращатся, как на пулемет»; песок, пропитанный кровью, меж пальцев липнет; конь храпит, пятится, «чуть не по воздуху ногами сучит, чтобы не наступить», и злится всадник: «Наразбрасывали пацанов по всему полю!» И кто-то из ямы просит добить его, но не поймешь кто, и тогда кричат ему: «Ты где? Подними там руку!» И не забыть шинель Тупиги, «сырую, как глина», то ли от тру­дового пота усердного пулеметчика, то ли от чужой кро­ви, эту спецодежду убийцы, отвратительную даже его собственным рукам...

В обыденности, изображенной Адамовичем, в том, как все происходит, есть какая-то обезволивающая, словно парализующая, сила. Эхо пулеметной очереди уже «уда­рилось о зелено-белый березник», уже кричат и плачут за сараем, но вьется кое-где над хатами утренний дым, и куры купаются в песке...

Слава Муравьев умен, он понимает тех, что затаились в хатах, «даже завтракать собираются». Он знает эту психологию: «Мы как всегда, а потому не про­изойдет сегодня это, не случится! Не может случиться!»

Муравьев понимает этих людей, как себя; он тоже думал, что «самое ужасное» его минует; уж с ним-то не случится!

Не миновало. Случилось. И теперь осталось злорад­ствовать: и над теми, что сидят в своих хатах, и над теми, новенькими, в черных полицейских пилотках, на чьих бледных и потных лицах написано неискоренимое, вечное «не может быть!».

«Может, может, милый! Случится это сейчас и именно с тобой!» — Муравьев в этом не сомневается. Он уверен, что постиг слабость и подлость человеческой натуры.

Многие разные голоса в повести сходятся на этом: хо­рошо рассуждать о добре, о святости другой жизни, начитавшись книг, когда далеко до всякой беды, а вы вот попробовали бы выбирать меж своей и другой не во­обще, а здесь и сейчас, когда «знаешь точно», что пожа­лей того мальчонку — и «выволокут тебя к этому вот за­бору, прислонят, как чурбан, и пристрелят!». Посмотрели бы мы тогда на вас — говорят эти голоса. Они даже не говорят это, а кричат. Они нащупали главное свое оправ­дание.

Адамович понимает, что некая тяжелая правда в этом есть. Ни Муравьев, ни Белый, ни Суров не думали, что так обернется их правильная судьба. Но писатель позво­ляет нам заметить, что они как-то беспокойно и чересчур настаивают на этом оправдании. Они словно не вполне уверены, что их великая приспособляемость — общедо­ступна. Помнит же Муравьев, что был десятым, послед­ним из тех, кто потянулся за немецкими бутербродами, а тысячи его товарищей по несчастью, измученных, изго­лодавшихся, полуживых, смотрели на эти белые ломти с красной колбасой и не сделали к ним ни шага. Это-то и жжет его память: героический выбор большинства, отказ жить по ту сторону.

Муравьев ошибается, думая, что люди в хатах рас­суждают на его лад. Они страшатся и надеются, это верно, но они остаются по эту сторону. Это какая-то со­вместная последняя надежда жизни, ее естества и здра­вости, не справляющейся с этим надвигающимся ужасом смерти, это последняя, беспомощная — телом своим — оборона, спасенье детей... Они все — по эту сторону. Навсегда.

Какое медленное, долгое время в этой набитой жен­щинами и детьми хате! Вроде бы только на порог этот с пулеметом, тут же бежать, кричать надо, на него бро­саться, в окна прыгать, да ведь не зверь, мужик как му­жик, лицо человеческое... И длится, все еще длится жизнь, шевелится, разговаривает, цепляется, чуда ждет, щели какой-нибудь в ихнем порядке, надеется...

Радоваться ли нам, что жизнь разыгрывается до кон­ца как жизнь? Словно она не хочет терять своего досто­инства? Словно она не сразу узнает врага? Не верит, что у врага — человеческое лицо? Или не хочет жизнь знать никакого другого опыта, кроме своего?

Узнает и тогда поверит, но поздно.

Повесть Адамовича говорит о безмерных муках жиз­ни и человека в минувшей войне. О том, что в этих муках были всегда повинны люди и что вина их не может быть прощена и забыта. Она может быть только справедливо распределена.

Адамович настаивает, что определяющим в челове­ке — будь то какой-нибудь «исторический персонаж» или простой смертный — является отношение к другой жизни.

Фашизм с его последствиями предстает в повести как разрушительная, смертоносная, наглая сила, притязаю­щая на сортировку человечества и упразднение другой жизни.

Похоже, Адамович мог бы повторить известное, тыня­новское: я начинаю там, где кончается документ... Без этих выписок из судебных протоколов, пожалуй, не пове­рили бы, что люди могли это делать и так думать. Худо­жественное воображение отталкивалось от документа, заполняло пустоты, догадывалось о скрытом, восстанав­ливало внутреннюю жизнь персонажей, их голоса.

Тяжело вспоминать то, что было.