Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Вознесенский бы срифмовал к «мерилу» что-нибудь весёлое в ответ.

Никакого спроса нет с Вознесенского: у него есть классические стихи, и он, один из немногих за всю историю человечества (За! Всю! Историю! Человечества!), собирал на свою поэзию стадионы слушателей.

У вас такое было? Не было. Вот и помалкивайте. Завидуйте молча.

И такую вдохновенную книгу, как у Вирабова, про вас не напишут.

А про него – написали.

Земля вам пухом, Андрей Андреевич.

Или лучше так: «Земляпухом вам, земляпухом».

Или ещё вот так: «The, мля, пу Х O м».

(X, O – это крестик и нолик. Для несведущих поясняю: у Вознесенского целая книжка есть про крестики и нолики. Всё, как он любил, в общем.)

Учитель

Бесконечный, бесцельный путь

Леонид Юзефович: «Зимняя дорога»[14]

Прочитав книгу Леонида Юзефовича (за полтора дня, не в силах оторваться), вдруг вспомнил один случай.

В 2014 году на Донбассе я присутствовал на обмене пленных. Самых первых «сепаратистов» и ополченцев меняли на первых пленных ВСУ.

Меня поразила визуальная разница: ополченцы – в основной массе своей обычные советские мужики за пятьдесят, рабочая интеллигенция, – выглядели чуть растерянней и, право слово, добрее, чем молодые бойцы ВСУ – которые держали строй, ни с кем не разговаривали, не улыбались. Хором прокричали «Героям слава!» – и молча, мрачно зашли в подогнанный им автобус.

Ополченцы и прочие «сепаратисты» пенсионного возраста в то же самое время уже фотографировались и показывали синяки и шрамы – всё это в какой-то по-русскому незлобливой манере: вот, мол, что, вот ведь как.

Дочь Леонида Юзефовича – критик Галина Юзефович, – ознакомившись с моим отчётом про обмен, весьма жёстко объявила, что читать моих заметок с Донбасса больше не станет, раз ополченцы у меня выглядят добрее.

Леонид Абрамович в своей безусловно доброжелательной манере заметил, что, возможно, дочь права: так, наверное, не бывает, что одни – добрее, а другие – злее.

Пожав плечами, я отправил Леониду Абрамовичу ссылку на видео, которое у меня, на счастье, было: посмотрите сами, это слишком очевидно, чтоб не заметить разницы.

Леонид Юзефович благоразумно не стал продолжать спор.

Однако в каком-то смысле его позиция – после прочтения «Зимней дороги» – становится и ясней, и внушительней.

Речь в «Зимней дороге» идёт о якутском походе белого генерала Анатолия Пепеляева – героического офицера, участника Первой мировой и Гражданской, в 1919 году эмигрировавшего в Харбин, но в 1922 году решившегося вернуться – в качестве командира подразделения – в Советскую Россию, взять Якутск, и… В общем, планы его были огромны.

Совершив героический переход по зимней Якутии, Пепеляев столкнулся с отрядом бывшего анархиста, а теперь красного командира Ивана Строда.

Выдержав – в чудовищных, осознанию не поддающихся условиях, – осаду, отряд Строда сорвал планы Пепеляева.

Сколько ни всматривайся, рационального смысла ни в походе Пепеляева, ни даже в аномальном стоицизме красноармейцев Строда – нет. Однако Юзефович видит в этом нечто, выходящее за пределы рационального: такую одержимость идеей (не важно, какой) и смертью, что это само по себе заменяет цель.

Абсурда всему происходящему добавляет тот факт, что и Пепеляев, и Строд были людьми «левых» убеждений.

На последней странице своего документального романа Юзефович признаётся, что не знает, зачем написал эту книгу. О тех же причинах, говорит Юзефович, что когда-то побудили его начать над ней работать, ему вспоминать «неловко».

Быть может, предположим мы, в те годы Леонид Абрамович искренне верил, что в этой истории есть «добрые» и есть «злые», есть «носители идеи» и есть «заблуждавшиеся».

Но всякий честный человек в итоге понимает, что люди – везде, и, несмотря на очевидные симпатии к Пепеляеву, автор то здесь, то там признаёт, что повстанцы, семёновцы, колчаковцы – такие же инициаторы всевозможных зверств и беззаконий, как и «красные».

И даже сам Анатолий Пепеляев – человек высокой чести, – попав под следствие в 1937 году, признаётся в тех замыслах, которых не имел, и помогает в раскрытии «заговора», которого не было, загубив таким образом множество людей из числа бывших своих солдат и офицеров, оставшихся в СССР.

Строд, впрочем, попавший в тот же маховик, ни в чём не признаётся.

Но и пьяница Строд тоже в конечном итоге оказался, скорей, пародией на самого себя, когда, «гастролируя» два десятилетия подряд по СССР, пересказывал в сотый или в пятисотый раз историю своих оглушительных побед.

Истории нет смысла выставлять оценки: вот простая мысль, которую можно вынести из текста Юзефовича.

У всякой истории, у самых отвратительных и самых восхитительных человеческих поступков – всегда имеется какой-то не просто печальный, но даже банальный финал.

Словно всё предыдущее и смысла не имело.

И действительно, вроде бы, не имело.

Но что тогда имело смысл? Кто тут скажет?

В итоге остаётся осмысленно простой, нарочито лишённый украшений, и вместе с тем безупречный текст Леонида Юзефовича, где замечательной точности откровения рядовым образом присутствуют то здесь, то там, никак не выделенные (поставленные в начало главы, или в её финал, или умело поданные, они бы имели больший вес – но Леонид Абрамович чуждается любой нарочитости; нам всем ещё придётся этому учиться).

Несколько цитат из его книги я выписал.

Юзефович размышляет о том, как во время Гражданской войны – страшной по количеству бессудных убийств и зверств – вдруг в тылу Белой гвардии устраивается общественный суд над героем рассказа Леонида Андреева – студентом, изнасиловавшим свою подругу. И благородная публика, в том числе Анатолий Пепеляев, выносит свой, человеколюбивый вердикт студенту. По этому поводу Юзефович пишет: «Дух времени сильнее личного опыта».

Это очень точно и относится к любым временам.

Время, его шум, его самоуверенные голоса, уверенность масс в той или иной «правде» затмевает от нас даже лично пережитое: мы верим во что-то, что зачастую противоречит реальности как таковой.

Или ещё: «В минуту душевного подъёма человеку свойственно прибегать к выражениям, чья эмоциональная наполненность важнее их смысла».

И так: «Легенды о мнимых страстях возникают не раньше, чем остывают страсти подлинные».

И ещё вот так: «Когда сильные чувства пережиты вместе с множеством других людей, лишь банальности могут выразить их сколько-нибудь верно».

Или, о книге Строда, посвящённой героической обороне красноармейцев, попавших в окружение пепеляевцев: «Идейная правота[15] воспринималась[16] как производное от мужества, а не наоборот».

Внешняя неброскость человеческой мудрости, умение найти правду не в целом, а в деталях, отсутствие и малейших попыток угодить читателю, – вот