Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Бондаренко описывает Бродского как глубоко христианского поэта. Подробно останавливается на русофильских, «народнических» стихах Бродского.

Говоря об откровенно консервативных предпочтениях Бродского в поэзии, Бондаренко отмечает созвучие стихов Рубцова («Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны») и Бродского («Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…»). Цитирует интервью, где Бродский говорит составителю антологии русской поэзии прошлого века: «Если… в антологию… будет включена „Погорельщина“ Клюева или, скажем, стихи Горбовского – то „Бабьему яру“ там делать нечего…»

«Бабий яр», напомним, известное стихотворение Евгения Евтушенко – поэта, ставшего в ряды радикальных антисоветчиков эпохи Перестройки. В то время как Глеб Горбовский, напротив, занял тогда позиции просоветские и консервативные.

Так Бондаренко намечает пути, по которым стоит двигаться дальнейшим исследователям.

Он настаивает на бесспорном: Бродский – в смысле поэтическом – пребывает меж трёх империй: российской, американской и римской. То есть, по сути, он – поэт имперских пространств, имперских масштабов, пусть даже лирический герой его, родившийся в империи, предпочитает жить «в провинции, у моря».

Чеслав Милош, напоминает Бондаренко, писал о Бродском: «Империя – одна из словесных дерзостей Бродского. Римские завоевания не именовались „освободительными“ или „антиколониальными“. Они были ни чем иным, как торжеством силы… То, что их страна является империей, может быть для русских источником гордости… это неоспоримая реальность. „Империя“ для Бродского означает также сами размеры континента, монументальность как таковую, к чему он питает слабость».

Теперь, когда российские либеральные западники как заведённые повторяют, что с имперским наследием России следует расстаться, ибо это моветон, – мы выходим на ту ступень, где приходится выбирать: ты с Бродским – или со всей этой антиимперской когортой. Исключительно стилистический, но такой важный выбор.

Распад СССР не принёс Бродскому радости.

«Империю жалко», – сказал Бродский Андрею Вознесенскому, навестившему его в Нью-Йорке в разгар демократических реформ. Прежде с Вознесенским они не общались: Бродский, признаться, его как сочинителя не слишком жаловал. Но распад советской империи в каком-то смысле сделал их сиротами – и это примирило поэтов.

«На одной только иронии не уедешь. Где путь? Нужен идеал», – сказал тогда Бродский.

Великолепно ведь! Иронисты, постмодернисты только начинались – а Бродский уже заскучал по идеалам. И умер, чтоб не видеть этого кривлянья.

Соглашаясь с тем, что по своим взглядам Бродский, безусловно, западник, Бондаренко оригинально сравнивает его с Герценом, который для Маркса, между прочим, был безусловным русским мракобесом и консерватором.

С какой стороны, что называется, посмотреть.

Мы слишком мало знаем о Бродском, который бросил по поводу русофобских заявлений писателя Милана Кундеры: «Кундера – это быдло. Глупое чешское быдло».

Никто до сих пор всерьёз не задумался, почему Бродский назвал роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который в конце девяностых был одним из мировых бестселлеров, – «макулатурой».

Мы мало думали о Бродском, блестяще описавшем и предсказавшем тот чудовищный хаос, что воцарился в России после развала Союза:

Иначе – верх возьмут телепаты,

Буддисты, спириты, препараты,

Фрейдисты, неврологи, психопаты.

Кайф, состояние эйфории

Диктовать нам будет свои законы.

Наркоманы прицепят себе погоны.

Шприц повесят вместо иконы

Спасителя и Святой Марии…

Отдельная и немаловажная тема: любовь Бродского к двум русским женщинам; Бондаренко подробно пишет и об этом.

Тут, право слово, есть о чём задуматься: когда русские, в сугубо этническом смысле, поэты раз за разом выбирают себе в жёны и музы еврейских девушек, а еврей Иосиф Бродский, скажем так, последовательно поступал ровно наоборот.

Любопытно подметил Бондаренко ещё одно: в конце восьмидесятых, в начале девяностых не слишком длинная жизнь Бродского странным образом казалась словно бы затянувшейся. Стихи его выглядели как послесловие к уже созданному. Оттого Бродский, пишет Бондаренко, словно бы боялся «…прервать строку, потому что со строкой закончится и жизнь». Мысль Бродского не вмещалась, продолжает Бондаренко, в короткое стихотворение, его приходилось «растягивать до бесконечности». Поэзия Бродского тех лет будто «становится прозой, но для прозы – нет динамичного сюжета, нет героев, нет конфликта».

Наверное, это спорно. Мне нравится и поздний Бродский: эта его нарочитая бесконечность напоминает морскую стихию, однообразную и смещающую горизонт. В ней есть своя монотонная прелесть.

И тем не менее, Бондаренко прав по сути. В новой эпохе Бродский чувствовал себя чужим, усталым, слишком старым.

Единственное замечание по поводу работы Бондаренко: не очень ясно, отчего повторы одной и той же мысли встречаются там по три раза в одной главе.

Но всё же мы видим перед собой пусть не безупречно выполненную, местами неряшливую и многословную, – но важную книгу.

«Каждый Генрих Шлиман находит свою Трою», – пишет Бондаренко. Не скажем, что Бондаренко нашёл свою Трою, – но несколько нужных камней раскопал. Дело – за последователями.

…Ах, да, мы ничего не сказали про стихи Бродского на отделение Украины.

Перед нами, конечно, не вывих сознания великого поэта, как в дичайшей обиде решили люди, долгое время клявшиеся именем Бродского.

Это – прямое следствие всего его пути.

Ваш Иосиф не предавал вас. Он просто никогда не был с вами.

Крестик, нолик, Вознесенский

Игорь Вирабов: «Андрей Вознесенский»[13]

Книга Игоря Вирабова – сто лирических отступлений к биографии Вознесенского.

Почти бесконечный, талантливый, рассыпчатый, вдохновенный монолог.

Забегает вперёд, отбегает назад. Будто писал на отдельных листках, исписал кипу, перетасовал (но не перепутал) – и дал в печать.

Шампанская книжка – и в то же время больная, словно рана: много про Украину, про Новороссию, про одесский Дом профсоюзов; вроде бы не совсем правильно, что Вознесенский взят в свидетели нашей национальной правоты – он же не в курсе, что тут у нас творилось после его ухода, – но даже это мне понравилось у Вирабова.

Тем более, после того, как либералы сдали Бродского («забирайте себе вашего имперца»), Вознесенского они сдадут с ещё большей лёгкостью. Этот им вообще не нужен.

В России обязательно надо жить долго – но, кроме того, и читать много тоже не помешает: чего только не узнаешь.

Из этой книги я узнал про женщин Вознесенского – и был удивлён: как действовала тогда поэзия, боже мой. Ныне знаменитые актрисы поэтов уже не жалуют, жёны президентов не летают к ним на встречу через океан. Такие бонусы перепадали только имперским советским поэтам.

И думаю теперь: надо поставить памятник жене Вознесенского – Зое Богуславской. Кто последние страницы книги Вирабова читал – тот поймёт.

Вирабов так пропитан Вознесенским, что сам становится поэтом.