Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Наконец, Солодовников видит знамя предводителя монгольской армии, которое разом нивелирует все читательские сомнения: ибо на нём изображена… как здесь её называют – сууастика.

И вот начинается штурм, и монголы с боем берут Бар-Хото.

В городе они стараются не выказать себя грабителями и мародёрами – всё-таки пришли «освободители».

Дамдин сообщает Солодовникову, что их отряды взяли в плен тордоутов, воевавших на стороне китайцев, и даже одного китайского офицера. Солодовников опасается, что всех их казнят, – но Дамдин успокаивает его: нет. Из них будет сформирована местная милиция. А тех, кто не захочет служить в милиции, снабдят провиантом и отпустят домой.

Однако, явившись к центру города, и Дамдин, и Солодовников становятся свидетелями жуткой сцены.

Пленного китайского офицера прилюдно зверски убивают. Вырезав ему сердце и положив в чашу, его кровью рисуют на знамени с паучьим знаком сууастики магические заклинания.

Согнав своих «кровных братьев» тордоутов в здание храма, монголы поджигают его. Пытающихся выбраться расстреливают из пулемётов. Стоит страшный крик сжигаемых заживо людей.

Солодовников не называет точной даты этого события – кажется, то был май, хоть и не второе число, а конец месяца; или, быть может, уже июнь; впрочем, автору явно ни к чему столь банальные рифмы, когда и так всё очевидно до того самого ощущения в глазах, которое возникает, когда долго глядишь на сварку.

Пытающийся остановить жуткое убийство Дамдин описывает стоящим вокруг разгорающегося здания монголам ждущие их муки, в силу европейского своего образования взывая к христианской совести, – хотя собравшиеся, бесстрастно сообщает автор, «о ней понятия не имели».

В тот же день Дамдин (как символ национальной интеллигенции) кончает жизнь самоубийством.

Далее автор сообщает, что земля, за которую происходила война, опустела и потеряла всякую привлекательность.

Что до Монголии – от того, чтоб не попасть под власть знака сууастики, её в итоге спасают отряды красноармейцев.

Не сказать, что они принесут неоспоримое счастье этой земле, – но университеты, изучающие, надеемся, всё-таки реальную, а не мнимую историю, о которых мечтал Дамдин, там появятся.

И уж точно, когда сууастика на далёком Западе оживёт снова, – монголы окажут огромную и честную помощь в борьбе против неё.

В последней строке этого романа автор, распадавшийся на главного героя и сочинителя, воссоединяется, – и я слышу голос русского писателя, моего учителя Леонида Абрамовича Юзефовича, который спокойно прощается с теми, кто слышит его: «Скоро зима. Вчера выпал первый снег; значит, через месяц ляжет и уже не растает».

Я хотел бы сказать автору слова о том, как он дорог и важен мне; но боюсь не найти верную форму своему чувству.

* * *

Для будущих читателей замечу, что я вкратце рассказал лишь одну сюжетную линию, – а там их три, и автор сплетает их, как три кольца, удивляя создающейся геометрией.

И ещё. Текст этот снова характеризует фирменный знак прозы Юзефовича – поразительная афористичность, являющаяся в его случае не признаком ловкого ума и парадоксального мышления, как чаще всего бывает, – но признаком несуетливого, наблюдательного и очень взрослого сердца, для которого опыт разочарований и опыт пережитого счастья обретает тихое, ничем уже не мучащее единство: кажется, такая ветхозаветная точность суждений – одно из немногих преимуществ подступающей старости.

Наконец, последнее: поход на Бар-Хото с целью «освобождения» тордоутов начался 18 апреля 1914 года. Объявленная на Украине антитеррористическая операция (АТО) с целью «освобождения» Донбасса началась 14 апреля 2014 года. А то вдруг читатели не обратят внимания на это вопиющее совпадение – с ироническим зазором в сто лет и 4 дня.

Закладывал ли автор подобный смысл? Бог весть.

Смыслы иной раз снисходят помимо желания автора.

Небезызвестный поэт Ефимов

Леонид Юзефович: «Мемуар. Стихи и переводы. 1965–2023»[18]

Книжечку стихов Юзефовича завершает его своеобразная автобиография, где он пишет о любимых поэтах (Пушкин, Блок, Заболоцкий, Слуцкий, Алексей Решетов, Бродский) и немного о себе.

Несколько вещей перескажу, они показались мне любопытными.

Абрам Юзефович – это отчим Леонида Абрамовича. Вообще же его отца звали Константин Владимирович Ефимов. Провоевавший всю войну (пехота, тяжелое ранение, СМЕРШ, лейтенант, демобилизовался в 1946 году), после войны отец запил, и жена (мать Юзефовича) с ним развелась.

Отца Леонид Абрамович видел, будучи взрослым, всего один раз. Спросил его телефон в московском бюро адресов – и ему тут же этот телефон выдали. Даже паспорт не спросили. Шел 1970 год. Вообразите себе степень безопасности в СССР.

Отец был русский, но с немецкой (по деду с одной стороны) и армянской (по бабушке с другой родовой линии) кровью.

Если б мама так и прожила в этом браке всю жизнь – писателя Юзефовича мы бы знали как Леонида Константиновича Ефимова.

Маму его звали Галина Владимировна Шеншева, военврач; она тоже прошла всю Отечественную и дослужилась до старшего лейтенанта.

Двоюродная бабушка Леонида Абрамовича – Бэла Казароза-Шеншева – до революции была известной эстрадной певицей: Блок и Тэффи писали о ней стихи. У Юзефовича даже есть роман про двоюродную бабушку. Я его читал, отличный роман. Он экранизирован. Экранизацию я тоже смотрел, придирчиво, но и она мне понравилась.

Сначала Леонид Абрамович пошёл по стопам родителей и тоже был советским офицером. Потом он был учителем истории, как мой отец. Потом он стал писателем. Когда ему было уже далеко за сорок. Так тоже бывает.

А ещё он всю жизнь писал стихи.

И представил их – в этой книжке, от совсем ранних до совсем поздних.

От совершенно бесхитростных, написанных в 1967 году, до вдруг неожиданно антологических, созданных в семидесятые.

Нам объяснял экскурсовод,

В какой реке какая рыба,

В какой тюрьме какая дыба,

В какой земле какой народ…

Какая где растёт трава,

Где мертвецов в земле хоронят,

Где на добычу стай вороньих

Их вешают на дерева.

Мне было чувствовать дано,

Как весело прошло по жилам

И голову мою вскружило

Всезнанья сладкое вино.

Теперь я понял, что нигде

Не могут люди жить без хлеба,

Что дождь на землю сходит с неба,

А рыба плавает в воде.

Лучшее в этой книге – совсем поздние верлибры Юзефовича. Хотя бог его знает. Быть может, когда я перечитаю эту книгу (а я перечитаю её ещё не раз), я решу, что лучшие