Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский
Думаю, все, кто был в тот вечер в театре Эрмитаж, помнят первое представление «Чайки»[6]. Прошло тридцать лет, а когда начинаешь вспоминать прошлое Художественного театра, то мысль прежде всего обращается к этому первому чеховскому вечеру.
Как мы играли, что говорили, никто из нас не помнит, потому что мы все едва стояли на ногах. Каждый из нас только мучительно сознавал, что нужно, нужно иметь успех, так как от этого зависит, может быть, самая жизнь любимого поэта.
Опустился занавес при гробовом молчании. Мы похолодели. С Книппер сделалось дурно. Роксанова (молодая артистка, из числа учениц Немировича-Данченко, игравшая Нину Заречную) разразилась слезами. Как продолжительно было молчание публики, можно судить по тому, что мы успели разойтись по уборным.
И вдруг зала забурлила, загрохотала от рукоплесканий. Публика пришла в себя — и затишье, так ошибочно истолкованное за сценой, сменилось бурей восторга.
Когда я теперь возобновляю в памяти впечатления, мне становится ясно, что захват зрителя начался почти с первых же сцен пьесы. Но было еще какое то колебание. Нужно было что то, что ударило бы с особенной силой. И этот последний удар был дан М. П. Лилиной, игравшей Машу, — когда она, со слезами рухнула на грудь доктора Дорна, которого играл я. Этот момент решил сценическую судьбу «Чайки», я рискну сказать даже — судьбу Чехова в театре. Чехов и Художественный театр победили. И надолго. Театр рисковал не напрасно[7].
Помню, как помощник режиссера подбежал к нам и ошарашил меня той бесцеремонностью, с какой он толкнул нас на сцену. Там уже был раздвинут занавес. Публика повскакала с мест, аплодировала, шумела. Мы стояли растерянные, невменяемые, на вытяжку. Никому и в голову не пришло поклониться. После первого акта нас вызвали двенадцать раз.
Все целовались. Кто то не выдержал, разрыдался. Все сотрудники — рабочие, портнихи, ученики, статисты — высыпали на сцену. Пришлось затянуть антракт. От слез у многих сошел грим, так что пришлось перегримировываться.
Второй акт прошел без особого успеха, в третьем повторилось почти то же, что было после первого акта. По окончании спектакля публика стала требовать, чтобы Чехову послали в Ялту телеграмму. Немирович-Данченко составил текст и прочел его со сцены. Новая шумная овация.
Вот программа этого исключительного во всей истории театра спектакля:
В четверг 17-го декабря 1898 года представлено будет.
ЧАЙКА
В 1-й раз.
Драма в 4-х действиях.
Соч. Антона Чехова.
Действующие лица:
Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса, О. Л. Книппер.
Константин Гаврилович Треплев, ее сын, В. Э. Мейерхольд.
Петр Николаевич Сорин, ее брат, В. В. Лужский.
Нина Михайловна Заречная, М. Л. Роксанова.
И. А. Шамраев, управ. у Сорина, А. Р. Артем.
Полина Андреевна, его жена, Б. М. Раевская.
Маша, их дочь, М. П. Лилина.
Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист, К. С. Станиславский.
Евгений Сергеевич Дорн, врач, А. Л. Вишневский.
Семен Семенович Медведенко, учитель, И. А. Тихомиров.
Яков, работник, А. И. Андреев.
Повар, А. Л. Загаров.
Горничная, М. П. Николаева.
Режиссеры К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко.
Насколько сильное впечатление произвела на зрителей «Чайка», видно из письма А. И. Урусова, который пишет А. Л. Вишневскому: «Когда задвинулся занавес по окончании пьесы, после ваших слов: „Уведите куда нибудь отсюда Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился!“ — я был не в себе. И я долгое время в полузабытье оставался в креслах один, когда потушила огни».
Покойный А. И. Урусов — этот тонкий ценитель прекрасного, влюбленный в творчество Чехова, — до того был увлечен «Чайкой», что не пропускал ни одного представления пьесы.
Сезон кончился. Он много дал юному театру в смысле художественного и морального удовлетворения. Но он дал и очень крупный убыток. Весь капитал, какой составили пайщики, ушел. В кассе театра было угнетающе пусто. Было назначено общее собрание пайщиков, чтобы просить у них повторить взносы. Но далеко не всем из них улыбалась эта перспектива. Некоторые прямо отказались от нового взноса. Положение было критическое. В этот момент заявил о своем сочувствии театру Савва Тимофеевич Морозов, потом так много сделавший для упрочения его существования. Он вызвался принять те паи, от которых пожелали бы отказаться другие пайщики, наполнил кассу и обещал театру всегда быть к его услугам в тяжелые минуты финансовых затруднений.
Весною, по окончании сезона, в Москву приехал Чехов. Конечно, хотел видеть «Чайку». Но Щукинский театр был уже занят подготовкой к летней антрепризе и не был в распоряжении художественников. Был снят пустовавший театр «Парадиза» (Никитский). Туда свезли бутафорию, декорации, там же писались декорации для постановок следующего сезона. И здесь же решили показать Чехову «Чайку». Спектакль этот стоил больших усилий.
Приехал Чехов. Это была его первая встреча с Художественным театром, с которым он потом сроднился, как со своей семьей. Кроме Чехова и еще нескольких человек, других зрителей не было.
Чехов был очень оживлен, не критиковал, но только вставлял иногда свои маленькие замечания.
— Чудесно же! — говорил он, — у вас же интеллигентные люди. У вас же нет актеров и нет шуршащих юбок.
Он ходил по театру, заложив руки за спину, покашливая, мило посмеиваясь. Это всегда означало, что он доволен, что ему нравится. Когда же ему что не нравилось, он вдруг говорил, что ему нездоровится, что ему что то холодно.
Чехов безошибочно оценивал актеров. Как то он рассказывал мне о петербургском злополучном спектакле в Александрийском театре и, заговорив об исполнении Комиссаржевской, вдруг весь преобразился, стал какой то радостный. Такой же отзыв попадается и в его письмах. «Твою нарастающую антипатию к Петербургу я понимаю, — писал он как то Немировичу-Данченко, — но все же в нем много хорошего, хотя бы, например, Невский в солнечный день, или Комиссаржевская, которую я считаю великолепной актрисой».
«Дядя Ваня»
Во время показа «Чайки» в Никитском театре с Чеховым повели разговор о постановке «Дяди Вани». Но оказалось, что Малый театр, в виду успеха «Чайки», уже
