Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский

Известно недоразумение, какое потом произошло у Чехова с Литературно-театральным комитетом при Малом театре. Комитет потребовал переделки, Чехов отказался, вызвал к себе Станиславского и Немировича и тут же заявил, что отдает «Дядю Ваню» Художественному театру[8].

Руководители прочли вместе с А. П. пьесу и старались получить от него указания относительно отдельных действующих лиц и всей постановки. Но как было трудно добыть от Чехова какое нибудь определенное указание!

А. Л. Вишневский — Войницкий

«Дядя Ваня» — А. П. Чехова

Между прочим, Чехова очень сердило, что в одном провинциальном театре дядю Ваню изобразили опустившимся помещиком, т. е. грязным, лохматым, в смазных сапогах[9].

— А каким же он должен быть? — спросили его.

— Да у меня же там все подробно написано! — ответил он.

А это «подробно» заключалось в ремарке с указанием на то, что у дяди Вани шелковый галстук. Чехов считал, что этого совершенно достаточно для обозначения его одежды.

«Дядю Ваню» репетировали в театре Парадиза. В работе над ним Художественный театр добился многого такого, чего хотел, но еще не мог достигнуть в первой своей чеховской постановке.

Стоит отметить что «Дядя Ваня» по началу большого успеха не имел, несмотря на прекрасное исполнение целого ряда ролей. И первое его представление[10] отнюдь не было таким триумфом, как премьера «Чайки». Публика была не то что холодная, а сдержанная. И когда составлялась телеграмма в Ялту; пришлось осторожно подбирать слова, лавировать, чтобы и правду передать, и не огорчить любимого писателя. Только понемногу стали наростать симпатии московских зрителей к пьесе и ее осуществлению на сцене Художественного театра.

По поводу «Дяди Вани» вспоминается характерный эпизод. Как то весной захожу к Антону Павловичу и застаю там Льва Николаевича Толстого. Я никогда раньше не видал его и, когда А. П. стал меня знакомить, я от волнения забыл свою фамилию. Желая выручить меня из глупого положения, Лев Николаевич обратился ко мне очень ласково и с улыбкой сказал:

— Я вас знаю, вы хорошо играете дядю Ваню. Но зачем вы пристаете к чужой жене? Завели бы свою скотницу.

Так в двух словах он рассказал сюжет «Дяди Вани» — и еще в присутствии автора.

Антон Павлович видимо очень сконфузился, покраснел и добавил почему то:

— Да, да, чудесно!

По окончании второго сезона труппа отправилась в Крым. Поездка была предпринята, главным образом, для того, чтобы показать отрезанному болезнью от Москвы Чехову «Дядю Ваню» и тем притянуть его к драматургии, окончательно завоевать для театра.

Местом спектаклей был выбран Севастополь. Туда приехал Чехов. Сыграли прежде всего «Дядю Ваню». Пьеса имела успех. Как ни упирался Антон Павлович, а ему пришлось таки выйти на сцену на бурные вызовы.

Эта же крымская поездка имела последствием превращение в драматурга другого писателя — Максима Горького.

Сближение с Максимом Горьким произошло в Ялте, куда труппа поехала из Севастополя.

Горький увлекся театром. И тогда же рассказал Станиславскому и Немировичу-Данченко план пьесы, которую он хотел бы написать. Это было «На дне». Контуры будущей пьесы только что намечались. Многое затем значительно изменилось, но многое и сохранилось. Был в этом первоначальном плане, между прочим, бывший лакей, который больше всего бережет свою манишку, потому что она — единственная связь с его лучшим прошлым. Повидимому, место этого лакея затем занял в пьесе спившийся актер. Лука был в первоначальном плане раскольником. И первый акт кончался тем, что старик зажигал свечу и начинал молиться. Рассказывая содержание пьесы, Горький увлекался, но все таки не решался приступить к писанию. И художественники много и горячо убеждали его бросить сомнения.

Третий сезон

Третий сезон начался «Снегурочкою».

Этот спектакль был дебютом В. И. Качалова. Художественный театр ясно сознавал, что ему не хватает актеров, искал их. Качалов был в то время провинциальным актером (еще без особенно крупной репутации). Сын Виленского протоиерея, он, по окончании Виленской гимназии, поехал в Петербург и поступил в университет на юридический факультет. В Петербурге пристрастился к театру, стал играть на любительских спектаклях, решил бросить университет и совсем уйти на сцену. В качестве профессионального актера он выступил впервые в Суворинском театре. Там же он стал «Качаловым». Суворин, находя, что его фамилия Швырубович не годится для театра, предложил ему придумать псевдоним, пока будут готовить контракт. Разговор происходил в кабинете у Суворина. Юноша, выйдя в соседнюю с кабинетом комнату, стал «придумывать». На столе лежала газета: в глаза бросилось объявление о смерти некоего Василия Ивановича Качалова. Он не стал больше придумывать и прямо взял эту фамилию, скоро сделавшуюся столь популярной. Так рассказывал мне историю своего псевдонима сам В. И. Качалов.

А. Л. Вишневский — Гофстад

«Доктор Штокман», Ибсена

На сцене Суворинского театра его увидел сын одного из пайщиков Художественного театра и, вернувшись в Москву, стал рассказывать о нем. Хвалебные отзывы нашли поддержку у некоторых актеров Художественного театра, знавших Качалова, и заинтересовали Немировича-Данченко. Качалову было послано приглашение, пошла переписка об условиях. Любопытно отметить, что провинциальные актеры и антрепренер усерднейше отговаривали Качалова от поступления в Художественный театр, говоря, что в провинции его ждет карьера, а в Художественном театре он погибнет, затеряется. Таково было тогда отношение актерской среды к Художественному театру.

24-го октября 1900 года была премьера «Доктора Штокмана».

Помимо игры К. С. Станиславского, огромный успех имела массовая сцена 4-го акта, в которой принимали участие такие артисты, как Книппер, Москвин, Качалов. Москвин в роли горбуна, произносившего всего несколько слов, и Бурджалов в маленькой роли пьяного матроса — создали отчетливые, характерные, незабываемые образы.

Забавно, что во время петербургской поездки[11] в пьесе Ибсена ухитрились найти «потрясение основ». Дело в том, что реплика Штокмана: «да, я революционер»! вызывала гром аплодисментов. Я играл редактора Гофстада, который кричит, натравливая толпу на д-ра Штокмана: «Итак, он революционер»!

Пошли слухи, что пьесу снимают с репертуара. Незадолго перед тем произошло избиение студентов на Казанской площади, и черносотенцы стали вопить, что на «Штокмане» происходят демонстрации. И вот на спектакль явился весь цензурный комитет, во главе с начальником главного управления по делам печати кн. Шаховским, который предложил мне, чтобы я не говорил о революционности доктора Штокмана так громко, потому что это разжигает страсти. Во избежание скандала, он просил меня произносить мои реплики шопотом. Но я не только не стал шептать свою роль, а стал орать еще громче, так что