Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский

Новая, совершенно необычная работа, вдохновенное руководительство Станиславского и Немировича, общий художественный подъем — все это оставило во мне такой глубокий след, что обстоятельства, сопровождавшие подготовку «Федора», представляются мне так отчетливо, как будто это было вчера.

Первое, что поразило меня, когда я приехал в Пушкино, это удивительная дисциплина. Я люблю дисциплину, и это произвело на меня приятное впечатление. Удивил меня и новый метод репетиций: пьесу читали, сидя за столом. Тогда многие еще конфузились с непривычки. Но Станиславский требовал: «Забудьте стыд, не стесняйтесь». Выбранная пьеса перед началом репетиций обсуждалась сообща — это был тоже невиданный для меня способ. Шли дебаты о том, что представляет собой пьеса в целом, каковы отдельные образы, что актеры должны из них сделать. Доходили до таких мелочей, что разбирали, как данный персонаж ест, пьет, моется. Сначала это было трудно, а потом доставляло большое наслаждение.

Роль Бориса, говорили товарищи, шла у меня хорошо. Я люблю играть людей сильных, властных, прикрывающих свою силу спокойствием. Между тем, от природы я не отличаюсь сильным характером. За мою доброту и склонность к слезам Владимир Иванович даже прозвал меня «Александрой Леонидовной». А. И. Южин как то сказал мне: «А знаете, мне кажется, что если бы вы не были по натуре совсем другой, то не могли бы так сыграть Бориса». Он угадал. Именно потому я и люблю играть сильных людей, что я сам не такой.

В первое время у меня были кой какие столкновения со Станиславским. Я привык играть «нутром» и не понимал иногда вражды Станиславского к штампам. Штамп казался мне естественным, и указания Станиславского сердили меня. Но потом все сгладилось — и я был только благодарен Станиславскому.

Впрочем, во многом метод Станиславского оказался мне близок. Я и раньше не умел играть, пока не прочувствую роль, не переживу всех ощущений изображаемого лица. И мне всегда нужны были глаза партнера. Нужно было взглянуть в душу партнера, прежде чем сказать свою реплику. Все это, вероятно, оценил Станиславский. Он только помог мне раскрыть самого себя.

14 октября 1898 года

В августе пошли дожди, и молодая группа перебралась в Москву. Уехали после затянувшейся репетиции, с последним поездом. В Москву приехали поздно. Мы с Владимиром Ивановичем с вокзала отправились в ресторан «Эрмитаж». Кухня была уже закрыта. Владимир Иванович попросил себе ветчины и чай со сливками. За этим скудным ужином мы просидели почти до утра, толкуя о нашем театре.

Владимира Ивановича волновал чрезмерный бюджет театра.

— Ах, если бы можно было рассчитывать на круг по 400 р. в вечер, тогда бюджет выдержит, и можно будет просуществовать, — говорил он.

Щукинский театр («Эрмитаж» в Каретном ряду, где теперь театр МГСПС) был еще далеко не готов. Невеселая картина предстала участникам Художественного, или, как тогда именовали, Художественно-Общедоступного театра. В закрытом театре только что кончился летний сезон. Всюду грязь, сырость, стукотня — полный разгром. Все приходилось переделывать: сцену, зрительный зал, уборные для артистов. Прежде всего надо было уничтожить тот винный запах, которым была пропитана вся атмосфера. «Я помню», рассказывает Владимир Иванович, «как долго пришлось мне выветривать свой кабинет, чтобы изгнать винные испарения». Было холодно и темно. Первая черновая генеральная репетиция происходила при свечах и фонарях.

Помимо того, у нас под боком, в саду «Эрмитажа», все еще продолжались увеселения: мы репетировали «Царя Федора» и «Чайку», а в саду Щукина распевали шансонетки. На первое время пришлось перенести репетиции в Охотничий клуб. На одну из таких репетиций, когда готовилась «Чайка», пришел к нам Антон Павлович Чехов. Его познакомили с нашей труппой, он посидел и скоро ушел.

В этих условиях было налажено несколько постановок. В эти августовские дни у руководителей было такое чувство, точно они заблудились в дремучем лесу. Средства уплывали. Со всех сторон приставали с ироническими замечаниями. Советовали бросить неудачную затею. Настроение было не из радужных. И только под конец Владимиру Ивановичу удалось наладить машину и создать приятную обстановку для работы.

Наступила среда 14-го октября 1898 года.

Я живо помню узкую, длинную залу «Эрмитажа». Помню те настроения, с которыми пришла сюда «вся Москва». Недружелюбное любопытство большинства заметно преобладало над сочувствием и чистым художественным интересом меньшинства. Попытка многим казалась чуть что не дерзостью. Первые картины принимались публикою с большим скептицизмом: недостатки, промахи жадно ловились, и каждое лыко, по поговорке, ставилось в строку. Очень многие чувствовали в спектакле веяние свежего таланта, но противились его обаянию. И лишь понемногу скептицизм, по крайней мере, в части зрительной залы, уступил место увлечению. Увлекли и исполнение Москвина, и внешняя сторона спектакля, в которой обнаруживалось влияние мейнингенских принципов, и доведенная до щепетильности забота об историко-бытовой верности, и особенно массовые сцены, боярские и народные, в которых было так много непривычного движения и разнообразия. Некоторые картины имели очень большой, шумный успех, и во второй половине спектакля разговоры в публике носили уже заметно другой характер, чем в начале. В фойе и корридорах можно было уловить большое слово: «событие».

А что делалось в этот вечер по ту сторону рампы, за задвинутым серым занавесом? В каком настроении были сами участники «события»?

Перед тем, как раздвинуться занавесу (я умышленно подчеркиваю слово: «раздвинуться», ибо до Художественного театра занавес везде поднимался), заиграли увертюру, специально написанную композитором А. А. Ильинским. Мы все, гримированные и одетые, выползли из своих уборных на сцену послушать при закрытом занавесе увертюру. Скоро появились и наши руководители во фраках, с бледными лицами и горящими глазами. Эти две фигуры до сих пор в моей памяти.

Константин Сергеевич, чтобы скрыть свое волнение и подбодрить нас, воспользовался мотивом русской пляски в финале и стал плясать в присядку. Он думал, что этим хоть несколько развеселит нас. Но вышло не весело, а жутко, так как Константин Сергеевич был бледен, его самого трясло, как в лихорадке. Кончив свою «пляску смерти», Константин Сергеевич подхватил меня с Москвиным, отвел нас в свою уборную и запер там, чтобы мы не развлекались перед предстоящим нам страшным экзаменом.

Тогда еще мы начинали 1-й картиной — у Шуйского. Действие происходило на крыше у Шуйского. Освещение, характерные гримы и фигуры бояр, изумительные кафтаны с трехаршинными рукавами, группировка и шум боярской толпы, взятый сразу энергичный темп — все это тотчас приковало внимание зрителей.

Трагедия открывалась словами Андрея Шуйского: «Да, да отцы! На это дело крепко надеюсь я!»

Потом, в десятилетний юбилей Московского Художественного театра, среди других многочисленных телеграмм, была