Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

При этом ни истец, ни ответчик не считаются судимыми.

Чтобы и внешне различать эти дела, их облачают нередко в разные «мундиры»: к примеру, уголовные — в вишневые папки, гражданские — в синие. Но различие между этими делами — относительно. И гражданское дело может порой превратиться в уголовное, перекочевать из синей папки в вишневую.

…В качестве истца выступает отделение Госстраха. Оно предъявило иск к кассиру банка. Представитель истца рисует суть дела следующим образом:

— Ответчик — гарантийный служащий в банке. Судьи знают, что органы Госстраха заключают особые договоры на страхование таких служащих и отвечают за их деятельность материально… Ответчик — кассир, кстати, с большим опытом, человек честный и потому пользовавшийся естественным доверием. Месяц назад у него выявилась недостача: не хватило тысячи рублей — одного мешочка серебряных монет. Государственный банк потребовал от нас эту сумму. Понятно, что мы, являясь ответственным гарантом, деньги уплатили. Так требует закон. Теперь мы просим возместить материальный ущерб, понесенный нами, и взыскать эту тысячу рублей с ответчика.

Встает ответчик. Седой, в старомодном золотом пенсне. Аккуратный пиджачок с квадратиками штопки на рукавах, гордая осанка. На вопрос председательствующего, действительно ли у него обнаружена недостача серебра, отвечает:

— Да.

Для иного судьи этого «да» было бы вполне достаточно. Истец просит, ответчик признает справедливость иска — над чем тут размышлять суду? Объявить рассмотрение дела законченным — и все.

Но Елизарьев задумывается. Мешочек с серебром исчез — значит, повадились воры и если не поймать их — загадочное исчезновение повторится.

Елизарьев спрашивает:

— А вы твердо убеждены, что мешочек был?

— Разумеется. Я считал эти мешки попарно, потом каждый в отдельности, потом снова попарно… Я помню даже цвет этого мешочка!

— Хорошо. А вы уверены, что он исчез?

На лице кассира сменяются разные выражения. Он снимает пенсне и, как бы призывая в свидетели бога, разводит руками:

— Как на духу. Исчез.

— Куда же?

— Вот и я спрашиваю — куда? Тысячу раз спрашиваю, десятки людей спрашиваю, а ответа нет.

— Первая резонная версия: серебро взяли вы.

— Вот это зря! — восклицает старик скорее с изумлением и обидой, чем с испугом. — Да и как это можно сделать? В хранилище, где лежит серебро, — три хозяина: я, Пал Палыч и Михаил Ильич. У каждого свои деньги, своя полка. Дверь одна, замков три. И ключей разных три: один — у меня, другой — у Пал Палыча, третий — у Михаила Ильича. Понадобились деньги, к примеру, Пал Палычу — мы тянемся всей гвардией. Замки у нас с шумом, ключ вставил — звон, музыка. Пока три звонка не прозвенели, дверцу не откроешь. Бывало, Михаил Ильич припоздает малость, так Пал Палыч кричит ему: «Э-гей, старина, третьего звонка ждем». Так и ходим неразлучно, как три мушкетера.

Судья улыбается:

— Значит, мушкетеры безгрешны?

— Так точно…

В процессе дальнейшего разбирательства выясняется, что кассир однажды нашел возле хранилища несколько серебряных монет.

— Это были шесть двугривенных. Они лежали у порога, — рассказывает он. — Пал Палыч еще пошутил: «Точная, мол, работа, по две штуки на брата».

— А монеты в пропавшем мешочке были того же достоинства?

— Да.

Щеки кассира наливаются румянцем. С поспешностью человека, припомнившего что-то важное, он говорит, что монеты поднял в день происшествия.

— Есть ли в дверях отверстия?

— Есть. Маленький вентиляционный глазок. Его сделали, чтобы предупредить порчу мешков — в кладовой сыровато.

— Можно ли в глазок просунуть руку?

— Что вы! Два пальца, не больше.

Пока идет разговор, представитель истца с рассеянным видом крутит в руках бирюзовый карандашик. Дело он считает решенным. Но когда судья склоняется то к одному, то к другому заседателю, а затем один из них, сидящий слева, задает ответчику несколько вопросов, истец в предчувствии какой-то неожиданности прячет карандаш.

Суд решает:

«Напрашивается предположение, что просимый Госстрахом к возмещению мешочек серебра был похищен, в связи с чем дело слушанием отложить, направив его для производства расследования».

Гражданское дело превращается в уголовное.

Сняв телефонную трубку, Елизарьев звонит в уголовный розыск.

А несколько дней спустя арестовывают виновных. Это трое банковских вахтеров, которые вели в ту ночь внутреннее наблюдение. Просунув в маленькое отверстие длинную стальную проволоку с крючком, они зацепили один мешочек и, подтянув его к отверстию, надрезали бритвой. Потом попеременно всю долгую ночь выбирали из него одну монету за другой, а когда мешочек опустел, вытащили и его. Те шесть двугривенных, которые старый кассир поднял утром, выкатились из этого самого мешочка.

Процесс банковских вахтеров состоялся вскоре. «Три мушкетера» — знакомый нам ответчик в золотом пенсне, Пал Палыч и Михаил Ильич — были вызваны как свидетели. Они пришли дружно, сразу «всей гвардией» и разместились на второй скамье…

В тот же день вечером Елизарьева принимали в партию. Это было 14 февраля 1930 года.

Кто-то спросил его на собрании:

— А как насчет работы над собой? Читаете ли что-нибудь из первоисточников?

— Читает, — неожиданно подал за него голос Сова-Степняк и, как бы отвечая на дружное движение повернувшихся к нему лиц, еще раз подтвердил: — Читает. И скажу: с пользой. — Федор Авксентьевич встал с места, оправив гимнастерку. — Здесь уже говорили о партийности. Сегодня товарищ Елизарьев председательствовал по делу о краже серебра из кладовой Госбанка. То, что он сделал для разоблачения воров, свидетельствует об одном: из него будет хороший, настоящий коммунист. В нем есть главное — партийность. Я понимал это и прежде, но повторяю, с особенной убедительностью почувствовал сегодня. Я с желанием писал ему рекомендацию и теперь получил еще одно подтверждение в том, что не ошибся…

Елизарьева приняли единогласно.

Из опыта первых процессов родился девиз, ставший для него путеводным:

«Каждое судебное дело — школа для судьи!»

Готовясь к процессу, он научился читать уже не только следственное производство, но и те книги и справочники, которые могли помочь ему глубже разобраться в деле. Это были труды и по агрономии, и по железнодорожному транспорту, и по авиации, и по связи, и по медицине — с чем только не приходится сталкиваться судье! Он консультировался у специалистов, широко использовал в суде институт экспертизы. Подбирая к процессу юридические источники, изучал историю законодательного регламентирования того или иного вопроса.

Он постоянно был занят изучением своего живого опыта, своих удач, промахов.

Через два года Елизарьев был назначен старшим народным судьей города с двумя главными функциями — направлять и администрировать.

Что же помогло молодому судье так быстро проявить себя? Чтобы ответить на этот вопрос, я употребил бы лишь одно ленинское слово — самодисциплина.

Однажды посетительница — худенькая, чистенькая старушка в беленьком платочке — принесла Елизарьеву