Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Он пришел в суд с немалым опытом жизни. И только. Образование его было ничтожным. И школой стали для него встречи с людьми, которые окружали его в суде: представители старой большевистской гвардии — Степняк, Шамшин, Галунов, питомцы советских вузов — Казачков, Александров.
Особое место в те дни занимал в его жизни Сова-Степняк.
«За беспощадную борьбу с контрреволюцией», — так было сказано в постановлении о присвоении Степняку звания почетного чекиста, вынесенном коллегией ОГПУ под председательством Ф. Э. Дзержинского.
Открытая и твердая беспощадность к врагам революции сочеталась в Степняке с большим, добрым сердцем. Он чутко и верно понимал людей труда. Конотопский каменщик в прошлом, член боевой рабочей дружины в первую русскую революцию, организатор ряда массовок в период столыпинской реакции, он долгие годы провел в сибирской ссылке и, освобожденный из нее революцией, вернулся на Украину. Участвовал в восстании против националистической Центральной Рады, в восемнадцатом году возглавлял подотдел агитации украинского отдела Народного комиссариата по делам национальностей, позже работал в Губчека (Тамбовской, Красноярской, Барнаульской, Томской), на протяжении ряда лет был членом президиума Сибирского КК РКИ[2] и, наконец, председателем Новосибирского окружного суда.
С особенной внимательностью следил он за первыми шагами Елизарьева. Он пестовал юношу, как сына, как старый большевик — молодого.
Елизарьев распорядился ввести подсудимых. И моментально, словно по неслышной, но строгой и повелительной команде, все повернулись к выходу. И только двое — они сидели у окна с белой вздувшейся парусом занавеской — не полюбопытствовали взглянуть на подсудимых. Это обратило внимание. И хотя их заслонили подсудимые, понуро двигавшиеся по залу, Елизарьев тотчас же узнал их и, узнав, почувствовал себя, как на трудном экзамене. Это был Степняк со своим заместителем.
Рассматривалось дело о лжекооперации. Судили «тихих мыловаров» — так окрестила их одна из местных газет.
Подобные дела слушались часто. Пытаясь уйти из-под жесткого налогового пресса, нэпманы прибегали к разным уверткам. Нередко они создавали лжекооперативные предприятия. Еще вчера, допустим, висела над парадной дверью аляповатая вывеска — краснорожий хлыщ с тростью на пуговице и надпись: «Ателье шикарного платья — Панины, отец и сын», сегодня же ее сменила другая: «Кооперативная артель «В единении — сила». Но, кроме этого, ничто не менялось. Под артельной вывеской, как и прежде, оставался хозяйчик, а вся «конторская часть» такой артели по-прежнему свободно умещалась в его жилетном кармане.
Начался допрос. «Тихие мыловары» пытались парировать обвинение. Свой завод они именовали «зерном социализма».
Процесс шел быстро, но шатко и нетвердо, без ясной логической линии. Председательствующий спрашивал, почти не выслушивая ответов. Он словно забыл, что именно ответы, показания, объяснения кладут живые тона на воспроизводимую картину и что спрашивают в суде не по обязанности спросить, а из потребности узнать, проверить, оценить, убедиться, из потребности сделать выводы. Короче — Елизарьев волновался. И, поймав себя на этом, он почти бессознательно кинул взгляд в сторону Степняка и тотчас как бы услышал ответное, ободряющее «Не хвилюйся, хлопче, не хвилюйся».
Допрашивал представитель государственного обвинения.
Это был человек ясной и острой мысли. Говорили, что он способен был удержать в памяти материал любого, даже многодневного процесса и затем блестяще оперировать им в своей речи без предварительных записей, по нескольким заметкам.
Теперь он вел наступление.
Елизарьев превосходно знал дело, знал, кого именно и о чем спрашивать, он добросовестно проштудировал юридические источники, комментарии — внушения Степняка не прошли для него впустую. «В каждом допросе есть один главный вопрос», — приходила на память слышанная в свое время фраза. Перед ним лежал лист бумаги с планом заседания, старательно составленным им заранее, где аккуратно были зачеркнуты все уже миновавшие стадии процесса.
Но в отыскании главного вопроса этот лист помочь не мог…
Как-то Елизарьев сидел со Степняком в зале народного суда в Черепанове. Слушалось несложное дело о браконьерстве. Перед судьями стоял свидетель, выставленный браконьером.
Председательствующий спросил:
— Семейный?
Свидетель — большой красивый старик в темном домотканом азяме — неопределенно улыбнулся.
— Как же… семейный.
Неведомо, из каких соображений судья заинтересовался потомками деда:
— Детей-то сколько?
— Порядком, товарищ судья.
— Все-таки?
Старик сделал озабоченное лицо и принялся нашептывать про себя имена домочадцев. Но вскоре сбился и спросил:
— Всех, значит? Или живых только?
В зале раздался приглушенный смех. Но свидетель не смутился.
— У меня ведь их много: старшие-то — от Лукерьи Спиридоновны, царство ей небесное, а младшие — Петрован да Машка — те, значит, от другой… Допустим, о Машке… Сущее она дите еще…
Зал снова отозвался сдержанным смехом.
Сова-Степняк досадливо повел плечами:
— Не там пашет судья да вдобавок людей смешит! — Он медленно поднялся. — Пойдем, Николай.
В тот же день, в поезде, Сова-Степняк с возмущением рассказал об этом случае помощнику краевого прокурора Муравьеву, также возвращавшемуся из командировки.
Муравьев молча курил, поглядывая на бегущие за окном поля, и неожиданно спросил:
— Вы играете в шахматы, Федор Авксентьевич?.. Я вот к чему… Не кажется ли вам, что допрос обвиняемого чем-то напоминает шахматный поединок. Ведь незадачливый шахматист бывает нередко бит не потому, что он зевнул, скажем, коня или пешку. Чаще, много чаще это происходит из-за потери темпа. Я делаю пустую, бесполезную передвижку фигуры — это мирная шагистика, шаг на месте, — а противник тем временем перехватывает инициативу. Сколько мы еще делаем подобных пустых ходов… Вы правы, конечно, ну какое значение может иметь для судьбы решаемого дела вопрос о потомках свидетеля. Речь-то идет о преступном нарушении правил охоты.
Прокурор вопросительно поглядел на Федора Авксентьевича, затем перевел глаза на Елизарьева и пыхнул дымком:
— И еще одна мысль… Наши правоведы, как известно, считают, что в каждом преступлении есть один главный факт. И вот я думаю, что в допросе обвиняемого, свидетеля также возможен один главный вопрос. Задайте его к месту, в простой, ясной форме — и все прояснится. Как бы вспыхнет свет в темной комнате. Искусство в том, что-бы найти этот вопрос, понять, что именно он является этим… чудесным выключателем… И мне кажется, что такой вопрос не приходит сам, его надо готовить, готовить час, два, а иногда — день и даже неделю… И найти для него лучшую, самую лучшую, самую точную форму. А неискусный, небрежный вопрос в состоянии испортить дело. Словом, такой вопрос не приближает, а отдаляет то, что вы ищете.
Сова-Степняк согласно кивнул
