Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— А кто, бабуся, писал вам это прошение? — спросил Николай Александрович.
Старушка испуганно посмотрела на него.
— Ах, батюшки, уж не слукавил ли чего? А еще деньги взял… Человек он вольный, не при службе…
— Деньги за прошение он взял незаконно. Такие бумаги за плату могут писать только защитники, — сказал судья. — Да и нет нужды в этом прошении. — Он помедлил, соображая. — Дело ваше по иску к дочерям — о содержании, что ли? — мы рассмотрим завтра… А деньги от «вольного человека» потребуйте обратно. Так и скажите ему: я требую, чтобы деньги были возвращены.
— Скажу, милый, скажу…
Николай Александрович записал в памятную книжку имя подпольного адвоката и, вызвав секретаря, распорядился найти дело. Через несколько минут, продолжая разговор с посетительницей, он глянул на часы: секретарь явно медлил. «Что бы это могло быть?» Елизарьев выглянул в канцелярию.
Глазам его открылась неожиданная картина: все секретари лазили по полкам архива, вороша перевязанные тесьмой толстые связки папок.
— Куда-то завалились, — развела руками пунцовая от смущения секретарша. — При перевозке перепутали их, — она показала на груду дел. — И рассмотренные, и новые — все здесь. А старушка подавала заявление давно…
— Давайте договоримся так… — сказал судья строго. — Дело найти сейчас. Назначить его к слушанию на завтра! Повестки выписать сейчас же со слов истицы… А насчет архива поговорим вечером…
На другой день дело было рассмотрено.
Оно закончилось мировой сделкой: ответчицы, пристыженные судьями, обязались содержать мать пожизненно.
А в канцелярии народного суда начались перемены.
Появилось лицо, ответственное за состояние архива. Судебные дела были обработаны, разделены по годам, вновь увязаны, снабжены определительными ярлыками и аккуратно разложены на полках. Более разумно строилось теперь исполнение приговоров и решений, а главное, переменился порядок с назначением дел к слушанию.
Прежде делалось так: на заявлении, принятом из рук истца, судья накладывал резолюцию: завести дело. Это была первая стадия, и на том она и заканчивалась. Затем истец шел к секретарю, который регистрировал заявление, подшивал его в папку и возвращал судье. Спустя какое-то время судья накладывал на заявление вторую резолюцию: когда слушать дело и кого вызывать. Канцелярия выписывала повестки, и по городу шагал курьер, извещавший не только ответчика и свидетеля, но и самого подателя заявления. Это была вторая стадия. Елизарьев решил упростить все это: он сразу же говорил истцу, на какой день назначает слушание его дела, и, если позволяли обстоятельства дела, через истца извещал и свидетелей.
Так экономилось народное время.
Чертеж локомотива
— Фамилия?
— Пятибратов.
— Имя, отчество?
— Еруслан Лазаревич… А вы не пожимайте плечами, гражданин заседатель, — неожиданно кинул подсудимый седому, с вислыми усами железнодорожнику, чуть улыбнувшемуся доброй и вместе с тем шутливо-иронической улыбкой. — Отца у меня звали Лазарем. Понятно? А сына он хотел настоящего. Русского богатыря хотел… Так и запишите, мадамочка, Е-рус-лан Ла-за-ре-вич…
Несмотря на юность, подсудимый действительно был похож на богатыря — бравый, широкоплечий. Но бьющее в глаза фатовство, наигранный блатной шик разрушали это хорошее впечатление. Одет он был кричаще: легкая фланелевая рубашка с закатанными рукавами, голенища сапог, «украшенные» сверху ободком вывернутой наружу замшевой подклейки, финская шапочка — она торчала у него из кармана, ремень с блестящей пряжкой. Прическа — тоже соответствующая: совершенно немыслимый в своей кокетливости русый чуб. Чистые васильковые глаза в сочетании со всей этой бутафорией казались чужими.
— Лет?
— Шестнадцать.
— Судимостей?
— Столько же. — И тут же снисходительно: — Шестнадцать!
— Где, когда, за что?
— Не записывал! — Он озорно покосился на секретаршу и легким движением руки поправил свой чуб. — Не записывал…
— В последний раз?
— Здесь. А сидел? Сидел вот тут! — Васильковые глаза указали на скамью подсудимых.
— Кличка?
— Кличек несколько. Буран. Амба. Отпетый…
— Значит, много?
Голос председателя звучал с обычной для него сдержанностью — негромко, спокойно. Казалось, Елизарьев не замечал ни развязности, ни рисовки подсудимого и каждое его слово принимал за чистую монету.
Он ничего не уточнял и ничего не поправлял. И, пожалуй, поэтому два паренька из публики, зачарованно глядевшие на орлов и драконов, которые были вытатуированы на шее и руках Пятибратова, нисколько не сомневались, что и председателю в глубине души также симпатичен этот отчаянный парень. Но адвокат, которому предстояло защищать Пятибратова, — не по годам бодрый старик с умным интеллигентным лицом, — хорошо видел, в какой искусный психологический поединок с пороками «русского богатыря» вступил сейчас председатель.
Елизарьев не препятствовал Пятибратову, и тот летел на крыльях бесшабашной лжи и фантазии.
— Где живете?
— Против неба на земле.
Председатель поднял на Пятибратова строгие глаза.
— Точнее? — несколько смутился подсудимый. — Последнее время на родительском сеновале.
— Чем занимаетесь?
— Да так… Тружусь по воровскому завету: деньги ваши — будут наши…
— Есть данные, что вы работали грузчиком на лесной барже.
— Ошибка! За всю жизнь не поднимал предмета тяжелее кошелька.
— Район вашей деятельности?
— Моря… Черное, Белое, Желтое… — полная палитра… Был во Владивостоке, на Диксоне…
Председатель оборвал его:
— Достаточно.
По выводам следствия, Пятибратов выкрал из квартиры старого архитектора кринку масла, дрель, готовальню, поношенные английские краги. Когда он заговорил о краже, краски стали ложиться настолько густо, что притихшая было публика начала выказывать недоверие. Уж очень много было в этом рассказе ошеломляющих приключений, маловероятных и частью совершенно невозможных: и отмыкание сложных замков, и прыжок с похищенными вещами в лестничную клетку… Даже на лицах двух пареньков появилось выражение сомнения.
Да и сам Пятибратов видимо догадался, что переборщил. Он вдруг замолк на полуслове.
— Э… Да что там! Судите!
— Откровенно ли вы рассказали? — спросил председатель.
— Это к делу не относится.
— Относится. Не хотите отвечать сами — отвечу за вас я. Судились вы не шестнадцать раз, а сейчас в первый. Ни Белого, ни Черного, ни тем более Желтого моря вы и в глаза не видели. Во Владивостоке не были. С Диксоном познакомились с помощью географической карты. Вы не Буран и не Амба. У вас скромная и мирная кличка — Техник. Русланка-техник…
Подсудимый молчал.
— А говорите вы с чужого голоса. Подражаете, — председатель подчеркнул: — под-ра-жа-е-те Амбе. Небезызвестному рецидивисту Степану Шеметову.
— А если и так? — хмуро и вместе с тем дерзко ответил Пятибратов. — Я свое сказал. Судите! — И грубо заключил: — Больше дадите, скорее сбегу!
Дородная тетка, повязанная цветастым кашемировым платком, удивленно ойкнула и подалась вперед.
Тем временем председатель раскрыл
