Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Основным критерием стало: какие-то артисты мне нужны, или какие-то мне не нужны – как в собственном крепостном театре. При этом игнорируется тот факт, что любой артист в нашем театре – это наше общее достояние, личность, творческую индивидуальность которой надо оберегать.
Владимир Васильев, которого и сегодня мечтают получить все сцены мира, уже давно оказался ненужным Большому театру – то есть его руководителю.
На наших общих глазах ломается судьба Надежды Павловой, которую объявляют чуть ли не старухой в то время, когда она находится в расцвете своего таланта. Но почему же в старухи сегодня записываются все, кто не угодил Григоровичу? Так ли уж верна эта странная логика? Напомним, что когда в 1956 году мир открыл Галину Уланову – а это произошло в Лондоне во время её гастролей, – ей было 46 лет. Но именно тогда её талант в огромной степени умножил славу советского балета.
Сегодня из семнадцати многоактных балетов двенадцать – спектакли Григоровича. Вот и представьте себе творческие позиции человека, которого из двух третей репертуара будут всячески выжимать и выживать, да в основные престижные гастроли под руководством Григоровича они заведомо включены не будут. Так как заведомо не включаются сегодня ни Васильев, ни Максимова, ни Гордеев, ни Лавровский, ни даже Павлова. А я имею в виду те гастроли, в которые ездит оркестр, постановочная часть, и спектакли даются полноценными, в настоящих декорациях, в живом звучании.
Остальные, те, кто ездит со мной или Васильевым, обречены выступать под магнитофонную плёнку, на заштатных сценах. Одно из моих интервью американской прессе. На вопрос: “Почему вы не приезжаете с Большим театром?” – я ответила сущую правду: “Потому что Григорович возит только свои балеты!” А когда попросили привезти “Анну Каренину”, то Григорович ответил: “Или я, или Плисецкая!”
А разве нельзя было показать васильевскую “Анюту” или ту же “Даму с собачкой”? И, возможно, они не отняли бы у Григоровича весь успех.
Кировский сотрудничает с труппой Мориса Бежара. Бежар гостил за это время и в Вильнюсе, и в Ленинграде, но было сделано всё возможное, чтобы его труппа не выступала в Москве. Можно не принимать Бежара, его стилистику, но разве можно оспаривать сегодня, что он раздвинул границы нашего жанра – его лексики, языка, образа нового мира?
Легче всего намекнуть, как это, увы, делается, что Плисецкая, используя свои связи, подговорила, а то и подкупила иностранную печать. Увы, это не фантазия: смехотворные и оскорбительные для меня обвинения чуть ли не в связи с сионистским лобби просачиваются на свет божий.
Печальный пример такого рода – случай с книгой “Дивертисмент” талантливого театроведа В. Гаевского. Как известно, по мнению Григоровича, о нём в книге было сказано без достаточного почтения. По указанию тогдашнего заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС Тяжельникова уже вышедший тираж был “арестован” и пролежал на складе более года. Редактор Никулин был уволен с работы, директор издательства “Искусство” Вишняков выведен на пенсию. Самому Гаевскому запретили публиковаться. Сейчас справедливость в отношении автора и книги восстановлена, но все те, кто организовал эту травлю, не понесли никакого наказания.
Моя совесть перед искусством в данном случае чиста. Могу лишь напомнить, что я была непосредственно причастна к переводу некогда блестяще начинающего молодого балетмейстера Юрия Григоровича из Ленинграда в Москву. Мне довелось танцевать в некоторых его лучших работах – в “Каменном цветке”, “Легенде о любви”, и я с удовольствием вспоминаю их. Но мне горько и больно видеть то, что происходит с труппой сегодня, и именно это – а не чувство мести – побуждает меня говорить».
С той же страстью и драматичностью, что прорывались в её танце, Плисецкая вывернула наизнанку закулисье главного театра страны. Вот смотрите, любуйтесь, что происходит за парадной витриной. «Раньше ведь в театре все на ножах были», – обронит она однажды.
Конечно, в эмоциональном порыве она преувеличивала. Юрий Григорович – действительно великий реформатор советского балета, создатель золотого фонда классики ХХ века, без которой нет Большого театра. Не случайно в начале нулевых, когда Большой никак не мог выйти из кризиса, в репертуар вернули главные работы Григоровича. Но именно то, что он сотворил в первой части творческой деятельности в Большом: далее он всё больше тонул в самоповторах. Более того, мастера пригласили обратно в театр, хотя лет ему было немало. Чтобы присмотрел за своими постановками: ведь балеты, как люди, ветшают. Даже самые гениальные. А он очень переживал за их судьбу.
И Плисецкая переживала – за судьбу театра. Вся без остатка. Поэтому и воевала не только за себя (хотя и за себя тоже). Но и за то, чтобы Большой по балету шёл действительно впереди всей планеты. Чтобы не только наследие классики бросало на имя театра сияющий отсвет, но и авангард, и модерн, да просто новаторство. Чтобы все силы не уходили на закулисные баталии.
Сколько бы длилось это мучительное «великое противостояние», никому не приносившее счастья, неизвестно. Но однажды по театру пронеслось: якобы Григорович был у Горбачёва – и тот дал ему карт-бланш: «Делайте всё, Юрий Николаевич, что находите нужным. Увольняйте, отчисляйте, выводите на пенсию…»
Плисецкой повезёт – за компанию будет не так грустно. Вместе с ней неистовый «Григ» уволит большую группу звёзд и легенд Большого: Васильева, Максимову, Тимофееву, Лавровского… И даже, объективности ради, не пожалел жену Наталью Бессмертнову.
Разразится большой скандал. Как можно поднять руку на золотой фонд театра, его славу и достоинство?! И что? Ничего. Так, сотрясение воздуха. Мол, старые, сколько можно их держать. Вон целая страна развалилась…
– Вы понимаете, – прямо скажет мне один из бывших министров культуры России, сидя уже в другом, не менее высоком номенклатурном кабинете, – балет требует молодого мяса! Вот и вся история.
– Так конфликт Григоровича и Плисецкой больше творческий или паспортный?
– Плисецкая – гениальная балерина, такой была – такой осталась. Такие бывают раз в сто лет! Но время диктует своё.
Через год после «прощания» с диктатором Григоровичем она прилетит в Рим, где ей вручат престижную премию искусств за недолгую работу с итальянскими танцорами в Римской опере. Там она сама поставила с балетной труппой «Раймонду», позвала других хореографов, в том числе и любимого Альберта Алонсо. Она бродила по Риму, наслаждалась южным солнцем (зябкость московских вечеров ей никогда не нравилась) и, гуляя у здания оперы, поймала себя на непривычной мысли:
«Здесь у меня было столько надежд и планов. Но я транжирила энергию на глупые, несуразные баталии с московским монстром. Ничто в тот момент не казалось мне серьёзнее, значительнее. Какое идиотство!»
Чтобы как-то развеять нежданное разочарование, заглянула в ресторанчик, где любила обедать во время перерывов в опере. И заказала кампари.
Она никак не могла мысленно расстаться, отпустить Григоровича, хотя пора было думать, как жить дальше.
Майе Михайловне в момент громкого увольнения исполнилось 63 года. Да уж, самое время начинать новую жизнь. Особенно балерине.
Но она начала. И через несколько лет на гастролях «Имперского русского балета» Гедиминаса Таранды в один вечер с полноформатным «Лебединым озером» решилась показать своего «Умирающего лебедя». Я был на таком вечере в Нижнем Новгороде. Сам чувствовал: от неё шла волна невероятной энергии – строго говоря, она могла бы вообще ничего не делать. Просто взмах гениальных рук, всё такой же лебединый. И набившиеся под завязку в театральный зал зрители ещё долго будут друг другу рассказывать: видели живую Плисецкую!
Что касается Григоровича, то бумеранг в кулисах пролежал недолго. Коллеги писали ей письма, где рассказывали, что атмосфера в театре ужасная. С творчеством негусто.
«Весной
