Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
А вскоре всевластного «Грига» через пять лет постигла ровно та же участь. Вынужденно уйдя из Большого, он создаст свой «Григорович-балет», пропишется в Музыкальном театре в Краснодаре, который знаменитая балерина Ольга Лепешинская (она тогда ещё была жива) тут же наречёт новой балетной Меккой. Мекки, правда, не случилось. Но не случилось и катастрофы. Железного занавеса больше не было, «Григорович-балет» колесил по Европам. Да и прославленное имя давало возможность в самых разных театрах повторять собственные шедевры. Однажды в интервью его спросят: удалась ли жизнь? И он бодро ответит: конечно, удалась, он работал с гениями. А что гениев из театра повыбрасывали? И тут был готов ответ.
– Это не увольнение, им было предложено остаться на договорных условиях, – рассказал Юрий Николаевич. – Чтобы они могли участвовать в некоторых спектаклях, а их позиции заняли бы молодые танцовщики.
Он не скрывал, что ему нужно было «молодое мясо».
И с удовольствием поведал то ли анекдот, то ли байку: «Когда режиссёра в Большом спросили, до какого возраста можно танцевать балеринам, он ответил: “Танцевать можно долго, а вот смотреть невозможно”».
Нетрудно догадаться, что режиссёром был Григорович, балериной – Плисецкая.
Григорович был убеждён, что все балетные правдами и неправдами пытаются продлить свой век. Что же, балет – искусство жестокое.
И всё же с Плисецкой он не угадал. Она продлила свой век. Обманула своё время. Хотя в последние годы любила повторять: «Живу в чужое время».
Глава девятнадцатая
Марис лиепа. «Всё узнаете, когда нас не станет»
– Вы любили танцевать с Марисом Лиепой?
– Да.
– И были даже замужем за ним?
– Вы знаете, я не была замужем. У нас был недлинный роман. Это правда. Такой маленький роман, который очень быстро кончился.
Первый раз Майя увидела Мариса на сцене Большого театра во время Декады латышской литературы и искусства в Москве. И даже опубликовала в газете «Известия» небольшую, но хвалебную рецензию о рижском балете.
Не заметить Мариса было нельзя. Белокурый красавец, танцевал невероятно, что соло, что в дуэте.
Она даже попыталась разговаривать с тогдашним руководителем балета Большого театра Петром Гусевым: а не пригласить ли Мариса в Москву? Тем более что окончил он как раз Московское хореографическое училище. И очень рассчитывал попасть сразу в Большой. Но не получилось, хотя в своём выпуске он был единственным, у которого по всем предметам – одни «пятёрки». Министерство культуры Латвии потребовало вернуться в Ригу. Мол, яркие национальные кадры самим нужны.
Но тут, как часто происходит, помог случай.
Накануне Дней культуры СССР в Венгрии Плисецкая неожиданно осталась без партнёра – заболел. И она вспомнила (да забывала ли?) о прибалтийском красавце. В Латвийский театр оперы и балета полетела телеграмма с просьбой включить Мариса Лиепу в делегацию советских артистов.
Вот что Плисецкая писала своей рижской приятельнице, балерине Пальмире Строгановой:
«В понедельник я была в Серебряном Бору с Велтой (рижская балерина. – Н. Е.). Её Гусев хочет взять в Москву на 3000 рублей. Из Ленинграда он уже взял Тимофееву, а вот Мариса никак не может взять. Все против него, и директор, и все ваши министры.
Возможно, он сейчас поедет со мной в Будапешт на “Лебединое” и “Фонтан”. Приходится много разговаривать со всякими замами и так далее. Гусев тоже помогает. Сегодня обещали послать ему вызов. Ехать придётся, вероятно, 5 марта. Я танцую “Лауренсию” первые три спектакля 26-го, 29 апреля и 4 мая. Когда буду репетировать с Марисом, не знаю. Он мне звонит каждый день. Всё время ведём переговоры».
Министерство культуры Латвии страшно сопротивлялось, не желая отпускать перспективного молодого артиста на венгерские гастроли. Боялись, что тогда Мариса точно заберут в Москву. Правильно боялись.
А вот Плисецкой можно кричать: ура! Марис тоже летит в Будапешт. Добилась.
Есть версия, что Плисецкая со свойственной ей решимостью вытащила в борьбе с чиновниками последний «козырь»: они с Марисом расписались! Без партнёра, который к тому же стал мужем, знаменитая балерина лететь в Будапешт отказывалась. А без её выступлений советский балет явно неполон. Это подтверждает и Василий Катанян, который в те годы был в курсе всех её дел. «Тогда верная своему спонтанному характеру и принципу “добродетель достояние уродов” (Бальзак), Майя пошла в загс». Конечно, Плисецкая уж если чего хотела, то преград не знала, но…
КГБ как раз не очень любил отпускать за границу артистов, которые были одновременно и семейной парой. Вдруг дружно сбегут? Впрочем, Венгрия всё-таки соцстрана…
Как бы там ни было, Плисецкая и Лиепа в Будапешт улетели вместе. Но оказалось, впереди ждало ещё одно непростое испытание.
«Чувство ответственности, волнение и радость переполняли меня, как никогда прежде, – вспоминал потом Марис. – Конечно, я знал партию Зигфрида наизусть и в своём воображении станцевал её уже сотни раз. Но увы, в Будапеште на одной из репетиций “Лебединого озера” я здорово растянул ногу. Казалось, что удача, на мгновение повернувшись ко мне лицом, вдруг отвернулась и зло хихикнула».
Судьба явно пыталась отвадить Лиепу от Плисецкой, словно зная, что ничего хорошего не выйдет.
Стремясь спасти ситуацию (не выступить знаменитая советская балерина не могла!), организаторы Дней культуры СССР стали лихорадочно подыскивать ей партнёра среди венгерских артистов. И тут Марис понял, что это не просто травма – на карту поставлено будущее.
«Я стиснул зубы. Сказал себе: “Сделаю!” Повороты, вращения, прыжки делал с другой ноги, следил за равновесием в поддержках, чтобы, упаси боже, не помешать партнёрше… И старался оставаться в “образе”, забыть про свою боль, чтобы жить на сцене жизнью своего героя… По-моему, я впервые почувствовал, что потребность перебороть себя рождает колоссальный внутренний подъём. А улыбка, скрывающая гримасу боли, намного ценнее беспечной улыбки радости…»
Он думал о ней. И Майя оценила отчаянное мужество Мариса.
В письме Пальмире она писала: «В Будапеште всё прошло очень успешно. Несмотря на то, что Марис сильно повредил ногу. Держался молодцом. Другой бы на его месте сорвал бы все гастроли».
Так Марис Лиепа вошёл в её жизнь. И не только творческую.
Из писем Майи Плисецкой Пальмире Строгановой:
«2 июля 1953 г.
Дорогая Мирочка,
спасибо тебе за заколки. Марис мне их передал. Я очень переживаю за него, что он не попал в театр. Он всем нравится, но они, то есть начальство, не хотят портить отношения с Ригой. Я говорила с Лавровским и с Мхецетели, но пока ничего не вышло. Лавровский мне сказал, что в дальнейшем, возможно, будет его брать. Я думаю, что в конце следующего сезона ему следует приехать на “просмотр”, а пока усиленно заниматься. Скажи ему об этом».
«Дорогая Мирочка!
Только что получила твоё письмо от 30 апреля. Я очень рада, что в театре теперь будут приличные ставки. Ты, как всегда, чрезмерно скромна и радуешься, что получишь около 1000 рублей. А ведь высшая 3000. Я, конечно, понимаю, что лучше ждать худшее и на справедливость не рассчитывать.
Марис был один день в Москве и сегодня уехал. Он был очень внимателен и ласков. Говорили о тебе…»
Пишет ещё что-то, потом усиленно зачёркивает. Потом опять пишет…
А далее вдруг письмо без даты. Неожиданное. Ведь до того о замужестве она не сообщала.
«Я оформила развод с Марисом и на следующий же день получила письмо от его матери, в котором она просит меня вернуть ей кольцо, которое с её согласия подарил мне Марис. Вот в таких моментах и показывают люди своё лицо. Я сразу
