Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
А уж как рада была Рахиль Михайловна! Сестра всегда любила чудить, вспоминал Азарий Плисецкий. Мама в таких случаях говорила, что Майя опять со своим бзиком. Но замужество вообще стало для близких полной неожиданностью.
Они с Марисом расписались в районном московском загсе, а после регистрации Майя привела новоиспечённого мужа домой со словами: «Мы с Марисом поженились!»
«С этим не поздравляют», – обронила Рахиль Михайловна, которая слишком хорошо знала дочь – и понимала, что всё это ненадолго. В итоге они прожили вместе меньше месяца. Разрыв был окончательным, но – без взаимной ненависти.
«11 марта 56-го года.
Дорогая Мирочка!
Только вчера Марис принёс мне от тебя письмо и пудреницу. Очень тебя благодарю за любовь и внимание, которые ты мне оказываешь. Марис говорит, что он не знал, как мне это передать, и извинялся, что держал больше месяца. Он очень хорошо танцует. Я видела его в “Щелкунчике”».
В одном из писем Пальмире Строгановой балерина писала, почему Марис не хочет возвращаться в Латвию:
«5 ноября 1956 г.
<…> Марис вчера танцевал “Лебединое” у Немировича, он уже там работает. Они им довольны. После всей истории он не хочет ехать в Ригу, говорит, что все будут смеяться над ним. Он сейчас снимает где-то комнату. Слава богу, не вижу его».
«30 ноября 1956 г.
<…> Марис снимает где-то комнату, и я его, слава богу, совсем не вижу. Он очень странный. Согласен был на все унижения, он совсем без самолюбия. Вот, кажется, и ответила на все вопросы, на бумаге трудно объяснить».
«3 марта 1957 г.
<…> В день получения твоего письма у меня был Марис. Принёс от тебя заколки. Спасибо тебе большое!»
Тон писем постепенно меняется: судя по всему, решительного «из сердца вон» не случилось. Вольно или невольно Плисецкая следит за судьбой Мариса, а он заходит к ней, привозя передачи из Риги.
И, похоже, когда молодые обиды слегка остывают, творческая страстность и способность отдавать должное таланту – эти драгоценные качества Плисецкой – побеждают. Романтические же чувства исчезнут без следа. Она не случайно скажет мне, что это был всего лишь «маленький роман», который быстро закончился.
– И вы потом с ним не поддерживали отношений?
– Нет, вы знаете, я с ним после этого много танцевала. Как раз после.
И это было не просто «после». Пика славы и признания, как считал Лиепа, они достигли почти одновременно.
Премьеры и дебюты в «Дон Кихоте», «Вальпургиевой ночи», «Лебедином озере», «Спящей красавице», «Легенде о любви», «Спартаке», «Анне Карениной» всегда сопровождали их творческие споры, поиски и находки.
Каждый из дуэтов – Ферхад и Мехменэ Бану, Дезире и Аврора, Красс и Эгина, Зигфрид и Одетта-Одиллия, Вронский и Анна (позже – Каренин и Анна) – являлся не только итогом совместной работы, но и неким творческим соревнованием, что придавало их выступлениям особый настрой.
Вот что писал об этом сам Марис Лиепа в своей книге «Я хочу танцевать сто лет»:
«Я имел редкую возможность, даже счастье так долго быть партнёром гениальной балерины. Это, конечно, щедрый подарок судьбы – быть свидетелем её триумфов. Впрочем, жизнь Плисецкой состояла не из одних только триумфов: сколько драматических, а порой и трагических моментов выпадало ей на долю из-за многочисленных травм; сколько сложных, безвыходных ситуаций пришлось ей преодолеть. Я старался понять Плисецкую и чем-то помочь ей в трудные моменты, но иногда моё сочувствие оказывалось лишним, и я, замкнувшись в себе, наблюдал лишь издали за Майей Михайловной, понимая, что нечто похожее происходит и со мной».
Он часто думал о Плисецкой. Ему хотелось ещё потанцевать вместе – в этом всегда был особый азарт. Но он был не так молод – хотя на десяток лет моложе балерины. И жил, вечно погрязший в романах с женщинами, которых то любил, то отдалял от себя. Но главное – совершенно разладились отношения с Григоровичем. Новых ролей катастрофически не было. Однажды, не выдержав, он пошёл ругаться с Григоровичем. А тот фактически выгнал, выкрикивая гневно: «Марис, я вас не вижу в этой роли!» Как уже говорилось, было у Юрия Николаевича любимое слово и «вижу» и, как приговор, – «не вижу». С какого-то момента Григорович Лиепу «не видел» категорически. А может, балетмейстер так бесился, потому что в душе осознавал: ничего подобного великой роли Красса этому танцовщику не может предложить. Он годами перелицовывает сделанное. Плисецкая в свойственной ей манере язвительно заметит: «Власть его иссушила».
Становилось ясно, что в театре места Лиепе нет. Марис не мог даже прийти на репетицию сына, который тогда уже танцевал в Большом. Пытался пройти тайно. Вахтёры знали, что «Григ» его не терпит. Однажды охранник на служебном входе и вовсе отобрал у Мариса пропуск в театр. Унижения он не пережил. Его измотанное то взлётами, то падениями сердце не выдержало. Вечером того же дня он умер.
Когда бесцеремонные журналисты в былые времена спрашивали Лиепу: «Скажите, Марис, вы действительно были женаты на Майе Плисецкой?», – он их отшивал: «Вас это не касается!» Они с Майей Михайловной дали друг другу джентльменское обещание: в публичных выступлениях этой темы не касаться.
«Всё узнаете, когда нас не станет на свете», – говорил он с улыбкой ангела Рейнского собора.
И действительно, когда Майя Михайловна вычитывала наше с ней первое большое интервью, она вдруг остановилась и задумалась.
– Не надо этого, – сказала она без объяснений.
Я заглянул в текст. Речь шла как раз о том моменте, где я спрашивал, почему же они разошлись с Лиепой.
Мариса давно не было в живых. Но она держала слово. Ей это было важно.
Теперь нет и её.
Марис восхищался Плисецкой. Хотя считал непостоянной.
«Свои недостатки Майя Михайловна сумела обратить в плюсы, сделав неким достижением. Каждый её поступок (пусть даже не самый безупречно благородный) всегда чему-то учит. Её женская месть проявляется в невероятно изящной форме. Свой статус сильной творческой личности Плисецкая подняла на необыкновенную высоту. Она требует от окружающих с пиететом и благоговением относиться к работе артиста. И она по праву заслужила такое отношение…»
А он вот так не смог, хотя, казалось бы, был сильнее. Нет, на свою творческую вершину он поднялся. И в чём-то – не без её поддержки. Удержаться не смог.
Как-то мы долго общались с сыном Мариса – Андрисом Лиепой. Это как раз тот случай, когда природе не удалось отдохнуть на детях знаменитого артиста: ни на дочери, ни на сыне. Андрис оказался не только ярким и романтичным солистом, но и успешным режиссёром-постановщиком, продюсером.
Но вот судьба – фактически все юбилеи Плисецкой последних десятилетий ставил именно Андрис: по просьбе самой Майи Михайловны. И самый последний – девяностолетие в Большом театре, прошедшее уже без неё, – тоже дело рук сына Мариса. Андрис относился к Майе Михайловне очень трепетно. Огромные букеты роз неизменно вручал, преклонив колено.
На одном из вечеров, посвящённых выходу большого фотоальбома «Ave Майя!» с редкими фотографиями Плисецкой, именно благодаря Андрису случился финал поистине роскошный.
Кода вечера: Майя Михайловна выходит на поклон в элегантном чёрном костюме и серебряных туфельках. Известно, что поклоны Плисецкой – отдельный маленький спектакль. Звучат не просто аплодисменты – овации, и она кланяется, каждый раз по-новому, по-иному. Словно признаётся в любви залу, где много её друзей и коллег. Где Людмила Зыкина, широко, по-родному обнимавшая её этим вечером, – хотя они такие разные. Где почти потерявший от болезни голос Андрей Вознесенский, прочитавший шёпотом продолжение вечных строк – «В её имени слышится плеск аплодисментов…». Где прекрасная Белла Ахмадулина с мужем-художником Борисом Мессерером. Где сотни совсем незнаменитых поклонников, пронёсших любовь
