Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Михалев стремительно влетел в приемную, и не успел Елизарьев, работавший в то время старшим секретарем, открыть рта, как тонкая, подтянутая фигура судьи уже пропала за дверью кабинета.
В кабинете, судя по тому, что доносилось через дверь, последовало бурное объяснение.
Вскоре Сова-Степняк пригласил Елизарьева и распорядился принести ему кассационное производство по одному делу. Когда старший секретарь вошел с папкой к председателю, в кабинете стояла напряженная тишина. Михалев сидел у стола в низком кожаном кресле, нога на ногу и, пристроив на колене папиросную коробку, сосредоточенно рисовал на ней синие кубики. Председатель курил.
— Давайте порассуждаем, — обратился он к Михалеву, принимая от секретаря бумаги. — Может ли, к примеру, печник выйти на рабочее место без подготовки? — Он усмехнулся и предупреждающе закивал головой. — Знаю, знаю, что вы в прошлом печник… Значит, не может?.. Пока не приготовлена глина, вода, пока нет… ну чего еще?
— Ящика, — угрюмо отозвался Михалев.
— Да, да, ящика, чтобы замесить глину. Словом, пока все это не подготовлено, печник — еще не печник. И явись он на голое место налегке, с одним мастерком — засмеяли бы свои же, товарищи… А вот за судейский стол вы сели вчера без подготовки.
Михалев молчал.
— Я хочу, чтобы вы хорошо поняли горечь моих слов. Плохую печь можно переложить. Любую. Воз сена, который развязался, можно сложить снова. Любой. Но судебное дело, испорченное легкомыслием, поспешностью, нерадением судьи, удается исправить далеко не всегда.
Теперь все это относилось к Елизарьеву.
…Председатель окружного суда, свежевыбритый, в тонкой шерстяной гимнастерке с белоснежной полоской над воротничком, читал за столом газету.
— А вот и ты! — Он поднялся при появлении Елизарьева и вышел из-за стола. — Сидай, хлопче, сидай.
Но заметив, что «хлопче» продолжает стоять в крайнем смущении, красный, как помидор, Сова-Степняк прикрикнул на него с шутливой, напускной строгостью:
— Да садись же, молодо-зелено!.. Садись!
Затем он медленно пошел обратно к себе за стол и, когда повернулся к присевшему напротив Елизарьеву, лицо его было уже серьезным.
— Я бы хотел, Николай, спросить тебя… — он помедлил, что-то припоминая… — Ну, скажем, знаком ли ты с программой полного разоружения, которую Советская делегация предложила в Женеве? В общих чертах, говоришь? Д-да… Теперь второе, главное: что ты читаешь? Какие политические книги?
— Политграмоту… — выдавил из себя молодой человек.
Степняк прижмурил голубые добродушные глаза и, сунув, руки под широкий ремень, раздумчиво сказал:
— Не то, хлопче, не то. Ленина читать надо. Трудно? А так ли?..
Председатель сел.
— Я, помнится, первые партийные слова читал в прокламациях, — тихо заговорил он, и в голосе его зазвучало волнение. — Понятные это были слова, сильные, зовущие. И эту их непобедимую силу я наблюдал не только на друзьях-единомышленниках, но и на людях из чужого лагеря, на врагах. В 1907 году меня судил Киевский военно-окружной суд: был пойман казачьим разъездом у афишной тумбы, расклеивал листовки. И вот — процесс. Как сейчас вижу государственного обвинителя. Важный такой, с внешностью «под царя», с царскими усами, с царской бородой… Поднимается с места и трясет пачкой листовок. Демонстрирует вещественные доказательства, уличает: тут, мол, и басурманство, и крамола! А держит он листовки с таким видом, будто не бумага это, а гремучая змея. И вижу я: на его лице страх. Меня этот сухой казенный человек пытается запугать, а перед листовками сам трепещет…
Степняк улыбнулся.
— И еще… Жил я во Дворце. Это не палаты, разумеется, — деревенька так называлась. Обыкновенная таежная деревенька. В Приангарье. Скучал по книгам, по горячему партийному слову. И попал мне как-то один журнал. Может, слыхал когда-нибудь: «Современный мир». Листаю — стишки, рассказы, статейки о Бакунине, и вдруг — Ильин: «Еще одно уничтожение социализма». Да ведь это же он, Ильич! И скажу я, Николай, никогда и никакой статьи я не читал с такой жадностью, как эту. Кажется, все вокруг стало шире. А легкая, думаешь, была статья? Ленин клал в ней на обе лопатки русских «марксоедов» — Туган-Барановского, Струве. В ней шла речь о политической экономии, о Марксе, о Сен-Симоне, еще француз какой-то упоминался. Ренувье, кажется… Да вот она…
Степняк снял с этажерки один из красных томов и быстро раскрыл его…
Елизарьев ждал строгих слов. Волнение, переполнявшее его душу, не унималось. Он мучился сильным и сложным чувством и лишь смутно воспринимал то, что читал ему теперь Степняк из ленинского томика.
Председатель понял это его состояние и, неожиданно прекратив чтение, сказал:
— А ты, хлопче, не хвилюйся… Я ведь хочу внушить тебе только одну мысль.
Он взял со стола красную книгу и заговорил тихо, проникновенно:
— Вот наш первый закон, Николай! Закон всех законов… Вчера ты получил пощечину от подошвенного коммерсанта. И как думаешь, почему? Потому что нарушил закон? Да, это так. Но только ли в этом дело? Почему могло произойти нарушение? По несложной, но досадной причине… Ты думал: тихое гражданское дело, пустяковый спор об охотничьем ружье, что, мол, в нем… Их тысячи — этих тихих дел в наших судах, но в каждом из них решается исход смертельного поединка — кто кого! Ты забыл это… — Степняк, поднялся, стукнул по столу костяшками пальцев: — Забыл! Одним словом, впрягайся, Николай, в большую партийную науку… А вот относительно законов… Напомни-ка, какую статью ты нарушил?
— Двести семьдесят четвертую…
— Теперь скажи — а если бы ты не нарушил ее? Ты не выпустил бы тогда из своих рук правды. Верно?.. Я уверен, что теперь ты не повторишь этого промаха и будешь аккуратно удалять свидетелей. Но соль не в этом. Это было бы бедным и жалким уроком. Надо понять главное: закон дает нам ключ к ясности, к правде, а нарушая закон, мы теряем этот ключ… Тут не форма — суть.
— Я не спал всю ночь, Федор Авксентьевич, — неожиданно произнес Елизарьев.
— Волновался?
Елизарьев поднялся.
— Добре, добре… А это что? — полюбопытствовал Степняк, указывая на небольшой темный пакет, оставленный юношей на столе. — Два дела?.. А, те, что рассматривал сегодня… И для какой цели? — Лицо Степняка просияло. — Ну, ну, понял. От души рад за тебя!
Школа
Сын сапожника, потерявший отца в четыре года, а мать в четырнадцать лет, Николай Елизарьев рос на улице в окружении новониколаевской шпаны, так впечатляюще описанной в книгах Сейфуллиной, был мальчиком на побегушках, продавал газеты, трудился «на подхвате» у старика-лодочника, разгружал вагоны с углем и балластом, рубил, мел, штопал, копал, пилил… и даже стряпал в частной кухмистерской знаменитые сибирские пельмени. В двадцатом году он вступил
