Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
А что же Пушкин-старший? Он последовал за модой? Ничуть не бывало! Он, по его собственным словам, «не опасаясь гнева модных романтиков», предпочитал Мольера — Гёте и Расина — Шиллеру. Почти в то же время (а точнее, в 1824 г.) напишет стихотворение «К Л.С. Пушкину», и вот как оно будет звучать:
Благодарю тебя, племянник мой любезный,
Что вспомнил, наконец, о дяде ты своем;
Он пресмыкается еще в юдоли слезной
И часто с думою беседует вдвоем.
Не веселят меня веселые столицы,
Ни Пресненски пруды, ни славный новый сад,
Где можно есть бифштекс, пить с ромом лимонад
И где встречаются и дамы, и девицы.
В Московском клубе я, что Английским зовут,
Читаю иногда Булгарина и Греча.
Картежная идет ужасная пусть сеча,
Мне нужды нет: рублей мне карты не дают,
И в экарте[1] играть я вовсе не умею;
К театру, признаюсь, охоту я имею,
Но езжу в месяц раз: живу я далеко;
Мне в креслах холодно, а в ложах высоко.
Ришар[2] и Гюллень-Сор[3] приводят в восхищенье
Всех здешних зрителей искусством ног своих;
Воронина мила; люблю я видеть их,
Люблю прелестное Римлянок слышать пенье,
Люблю отличную их ловкость и игру;
Но мне, подагрику, разъезд[4] не по нутру,
И два часа в сенях кареты дожидаться
Нет сил… и от забав мне должно отказаться!
Итак, мой милый друг, ты видишь, дядя твой
Отшельником живет в столице знаменитой,
Но я не жалуюсь, друзьями не забытой.
Наш русский Лафонтен[5] и Вяземский[6] со мной
В свободные часы делят уединенье;
Еще отрада есть — поэзия и чтенье.
Благодарю судьбу: я с самых юных лет
Любил изящное, и часто от сует,
От шума светского я в тишине скрывался,
Учился и читал, и сердцем наслаждался;
Любил писать стихи, но зависти не знал;
Прямой талант в других я вечно уважал,
И лишь нелепостей был искренний гонитель:
Я не щадил невежд и скаредных писцов;
Что делать! И теперь я всем сказать готов:
Фирс добрый человек, но глупый сочинитель.
Конечно, тональность совсем другая. Это одно из тех шутливых дружеских посланий, которые особенно любил Василий Львович и которые особенно ему удавались. И даже капелька нравоучения, «минутка саморекламы» (в послании дяди племяннику) их не портили. Но ясно видно, что Пушкин-старший душой еще остался в XVIII веке, он мыслит и чувствует так, как было модно мыслить и чувствовать во времена его молодости.
Вернемся же вместе с ним в XVIII век!
Годы взросления
Василий Львович и Сергей Львович, так же как и многие молодые дворяне XVIII века, начинали свою взрослую жизнь со службы в гвардейских полках. Точнее, в лейб-гвардии Измайловском полку. Им суждено испытать все радости той жизни, о которой мечтал Петруша Гринев. Помните? «…Трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого».
Правда, Василия Львовича зачислили на военную службу не «во чреве матери», как Гринева, а в семилетием возрасте, зато сразу в Измайловский полк. В 1777 году оба брата, все еще жившие в Москве, на Божедомке, одновременно получили чин сержанта. И только в 1790 году после смерти отца отправились в Петербург, где через год пожалованы первым офицерским чином прапорщика.
Если Александру Сергеевичу суждено родиться в 1799 году, на стыке двух веков, пережить величайший триумф России — победу в войне 1812 года, — будучи еще подростком; далее наблюдать крах надежд на реформы Александра I, страшную участь декабристов и постепенное «замерзание» России при Николае I, то юность его дяди подарила совсем другие впечатления.
Если для Александра Сергеевича Екатерина II — персонаж его исторического романа в стиле Вальтера Скотта («Капитанская дочка»), то для Пушкина-дяди она его современница. Он родился спустя четыре года после того, когда она взошла на престол, и первые тридцать лет его жизни пришлись на ее царствование.
Это золотые годы для русской знати, те, о которых она будет вспоминать с ностальгией последующие сто лет. Императрица оказалась на троне не по праву, а после дворцового переворота и убийства законного государя, и поначалу ей приходилось всячески задабривать знать и гвардию, которые являлись ее единственной поддержкой, а они быстро поняли, что благоволение новой правительницы обеспечит им путь наверх.
Московский свет, где блистали Василий Львович и Сергей Львович, был тем самым, о котором так ностальгически вспоминает Фамусов в «Горе от ума». Помните?
Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
Учились бы, на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя,
Максим Петрович: он не то на серебре,
На золоте едал; сто человек к услугам;
Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;
Век при дворе, да при каком дворе!
Тогда не то, что ныне,
При государыне служил Екатерине.
А в те поры все важны! в сорок пуд…
Раскланяйся — тупеем не кивнут.
Вельможа в случае — тем паче,
Не как другой, и пил, и ел иначе.
А дядя! что твой князь? что граф?
Сурьезный взгляд, надменный нрав.
Когда же надо подслужиться,
И он сгибался вперегиб:
На куртаге ему случилось обступиться;
Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;
Старик заохал, голос хрипкой;
Был высочайшею пожалован улыбкой;
Изволили смеяться; как же он?
Привстал, оправился, хотел отдать поклон,
Упал вдругoрядь — уж нарочно, —
А хохот пуще, он и в третий так же точно.
А? Как по-вашему? по-нашему — смышлен.
Упал он больно, встал здорово.
Зато, бывало, в вист кто чаще приглашен?
Кто слышит при дворе приветливое слово?
Максим Петрович! Кто пред всеми знал почет?
Максим Петрович! Шутка!
В чины выводит кто и пенсии дает?
Максим Петрович. Да! Вы, нынешние, — ну-тка!
Это время пышных придворных торжеств, напоминавших о праздниках дщери Петровой Елизаветы, время, когда берега Невы одевались в
