Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен
И в криминалистике, и в процессе идентификации ДНК-тест используется аналогичным образом. Он подразумевает сбор проб у погибших или на месте преступления с дальнейшим поиском совпадений. В криминалистике известные пробы сопоставляются непосредственно с известными. В процессе идентификации используются пробы, собранные у нескольких родственников неустановленного лица. Чем больше неустановленных лиц, тем сложнее этот процесс.
Для целей идентификации мы берем пробы двух видов ДНК – митохондриальной и ядерной. Обычно бывает проще получить образец ядерной ДНК, поскольку она содержится в мягких тканях. Тем не менее чаще мы работаем с митохондриальной ДНК (мтДНК), потому что она содержится в костях, которые с большей вероятностью сохраняются в катастрофах и не утрачивают пригодность еще несколько лет после наступления смерти. Проблема в том, что мтДНК передается только по материнской линии, поэтому для целей сопоставления должны быть доступны пробы родственников по линии матери.
Как было сказано выше, в морге есть участок сбора проб ДНК. Назначенное туда лицо (как правило, это антрополог) обязано уметь брать пробу. Во избежание заражения используемые инструменты стерилизуются после каждого сбора материала. Необходимо также обеспечить правильность маркировки каждой пробы. Большинство известных мне ошибок при идентификации были связаны не с научной, а с административной стороной процесса, иначе говоря, с неправильным оформлением документации. Большое значение имеют детали. Например, иногда фрагмент настолько невелик, что его отправляют в лабораторию в качестве пробы, а после получения результатов их попросту не с чем сравнивать, потому что все, что имелось, было использовано для анализа. Такие вещи приходится объяснять родным и близким погибших.
У каждой группы расследующих катастрофу специалистов есть свои предпочтения. В основном они определяются стандартами лабораторного тестирования. Если человек привык работать с берцовой костью, он наверняка захочет отбирать пробы именно из нее. При этом чем толще кость, тем выше шансы сохранности ДНК. Поэтому берцовые кости – очень популярный материал для анализов. Мы убедились в этом на Бали, где представители каждой страны хотели получить в свое распоряжение срез берцовой кости неустановленного лица.
Затем проба передается в сертифицированную лабораторию, где ее подвергают предварительной подготовке. Костные фрагменты размалывают, а тканевые погружают в раствор особых ферментов, которые вскрывают клеточные стенки и предоставляют доступ к ДНК. После растворения в реагенте проба амплифицируется в специальном аппарате, который составляет ДНК-профиль. Раньше это делалось на гелевых пластинах, но в наши дни результат распечатывается в цифровом формате. Это настоящее искусство: если проба амплифицируется недостаточно долго, ДНК-профиль будет неразличим. Можно получить всего лишь четыре локуса, что позволит сказать, что кость принадлежала мужчине, но будет недостаточно для определения, какому именно. Если амплификация будет слишком долгой, это может повредить ДНК. Это почти как испечь торт, если не считать того, что каждая проба отличается качеством исходного материала.
В итоге вы получаете (или рассчитываете получить) ДНК-профиль на основе двадцати основных коротких тандемных повторов, или STR-локусов, плюс амелогенин, который используется для определения пола. Состав двадцати основных STR-локусов может различаться по странам. Это дополнительно осложняет ситуации с массовой гибелью граждан нескольких стран, поскольку ученые должны руководствоваться не только своим выбором, но и требованиями законодательства каждой страны. ДНК-профиль уникален. Он показывает, чем данные останки отличаются от всех остальных, но не говорит о том, кому они принадлежат. И поскольку это приходится делать с сотнями или тысячами фрагментов человеческих тел, для завершения процесса могут потребоваться месяцы.
Параллельно прилагаются усилия по получению материалов для сопоставления с образцами ДНК погибших. Прямое сопоставление предпочтительнее, но лишь очень немногие люди имеют в своих медицинских картах данные анализа ДНК. А для того, чтобы получить образцы ДНК родственников, нам приходится сначала найти подходящих, потом уговорить их предоставить пробы и только после этого поехать и взять их. Порой налицо недоверие к науке или опасения в связи с предоставлением биоматериала, но мы должны преодолевать такие проблемы, если хотим преуспеть. Часто это связано с особенностями местной культуры или текущей политической ситуацией в стране. Люди не хотят делиться своими личными данными с репрессивными режимами.
Несколько лет назад мы совместно с австралийскими властями занимались репатриацией тел беженцев, пытавшихся добраться до Австралии. Их катер перевернулся поблизости от острова Рождества, одного из самых труднодоступных уголков земного шара. Погибли все, кто пытался добраться до безопасной Австралии. Многие из них спасались от войн и преследований в Афганистане, Ираке и других ближневосточных странах, и их родственники не хотели раскрывать связи с людьми, нелегально покинувшими родину. Одного этого могло быть достаточно, чтобы оказаться в тюрьме. Иногда родственники не обнаруживаются, и нам приходится брать вещи из домов или офисов и пытаться создать ДНК-профиль таким образом. Однажды у нас было тело, но не было ни карты зубного аппарата, ни отпечатков пальцев, ни отпечатков ступней. Этот человек был усыновлен в раннем детстве, поэтому мы не смогли найти его биологических родственников. Мы обсудили ситуацию с его приемными родителями и предложили приехать к ним домой, чтобы собрать отпечатки пальцев и материал для ДНК-анализа. И тут его мать обмолвилась, что у нее есть целая коллекция молочных зубов всех ее детишек. Проблема тут же разрешилась. Эти зубы были отправлены в лабораторию, и один из созданных ДНК-профилей полностью совпал с погибшим. Это позволило нам однозначно идентифицировать останки.
Анализ ДНК может выявить и другие проблемы. Например, однажды мы взяли мазок со слизистой оболочки щеки дочери человека, погибшего в авиакатастрофе. В итоге оказалось, что на самом деле она не его дочь. С учетом тонкостей ДНК-тестирования мы взяли мазки и у дочери, и у матери погибшего. Это может показаться нелогичным, поскольку муж и жена не связаны между собой на генетическом уровне. Однако, определив генетический профиль матери, мы могли удалить его из ДНК-сигнатуры дочери, и оставшееся должно было указать на совпадение с ДНК отца. Этого не произошло. Мы списали это на возможную ошибку – лаборанты могли перепутать предметные стекла или неверно маркировать результат исследования – и для контроля отправили материалы для тестирования в другую лабораторию. Но совпадение не обнаружили и там.
Такая новость могла бы поставить дочь в неловкое положение, но после утраты близкого человека и вовсе принесла бы море боли. Мы поговорили с бывшей супругой мужчины, и она спокойно призналась, что в то время у нее был любовник. Это означало возникновение непростого вопроса о том, кому принадлежит право распоряжения телом, ведь по закону этим правом обладает ближайший родственник. Поскольку мнимый отец этой девушки развелся с ее матерью, в обычной ситуации
