Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— В этом нет нужды, — успокоил Елизарьев Силантия Егоровича.
— А тогда как же?
— К исходу дня сюда прибудет член трибунала — сделает доклад о деле Мамчака.
— Значит, ему и вручить?
— Ему… Все у вас? Ну-ну, вспомнил — насчет лошади. Рассказывайте.
— Это еще потерпит, товарищ майор, — застеснялся было Силантий Егорович, нахлобучивая шапку, но Елизарьев стал настаивать, и старик сдался.
Выяснилось, что во время оккупации Силантию Егоровичу «пал жребий» купить у одного хуторянина старую выбракованную лошадь. Хуторянин знал, что ее все равно отберут, а Силантию Егоровичу она была нужна «до зарезу»: он поджидал случая уйти вслед за сыном в партизаны, и, не желая оформлять сделки в бургомистрате по чужим оккупационным законам, «купцы» надумали выправить бумагу п о-с о в е т с к и. Разыскали скрывавшегося на одном из хуторов бывшего секретаря станичного совета, составили с его помощью купчую, наклеили десятка четыре советских почтовых марок, затем секретарь и хуторянин поставили под ней свои подписи, а Силантий Егорович «властно и ручно» приложил к бумаге оттиск большого пальца.
— Хочу я отдать лошадь племяннику — домишко парень ремонтирует. А бумага-то вроде подпольная. Не по форме. — Силантий Егорович вынул из кармана сверток в чистом ситцевом платке. — Гляньте, товарищ майор! Дать бы этой бумаге полный законный вид. Ну, печать бы там… или в журнал какой внесть…
— Ну, что ж, посодействую. Платок получайте обратно, а бумагу возьму с собой…
Силантий Егорович спрятал платок за пазуху.
— А то уж я собирался ехать в район. К судье.
— К судье? А разве есть судья в Георгиевской?
— Есть. Правда, очень уж молодая, вроде бы в несовершенных годах. — Силантий Егорович покрутил над головой пальцами, будто подпушил кудряшки.
— Раков ловит, — словно о смертном грехе, доложил дед Иван.
— Ну, раков-то и я ловлю, — рассмеялся Елизарьев. — Уж если казнить, так обоих.
Елизарьева тронул рассказ Силантия Егоровича об общественном приговоре. В начале тридцатых годов общественный приговор в многочисленных его повторениях («решение схода», «сельское требование», «приговор общества», «митинговый лист» и т. п.) выражал волю народа в судебной борьбе с кулачеством. Теперь он рождался вновь. И это его второе рождение говорило о том, что люди придут завтра на процесс Зонненберга и Мамчака не из обывательского любопытства, а по зову глубокой заинтересованности в судебном решении, придут не наблюдать суд, а творить его.
К возвращению Елизарьева в трибунал двухтомное дело Мамчака и Зонненберга уже лежало на судейском столе. Состоялось подготовительное заседание. А через час Елизарьев выехал в народный суд.
Ирина Федоровна Данилова лишь месяцем раньше была избрана народным судьей Георгиевского района и теперь делала на этом поприще свой первые шаги. Рисуя ее облик, дед Иван и Силантий Егорович не очень-то заботились о верности своего изображения, но ошиблись они самую малость. Ирина Федоровна была действительно по-девичьи молода (хотя и «в совершенных годах»), а непокорные ее каленые завитки могли, конечно, показаться признаком несмышлености и легкомыслия. Быть может, она и ловила раков.
В станицу она привезла еще нерастраченный порох свежих теоретических знаний. В январе 1943 года защитила дипломную работу. Это было в Свердловске. А уже на другой день была на вокзале. Девчата, провожавшие ее в далекую кубанскую станицу, вели себя с пониманием значительности момента, но каждая успела спросить: «Иринка, не страшно?» А когда по снежным рельсам скрипуче задвигались колеса и прощально посветил тормозной огонек, все трое дружно всплакнули. В чемодане она обнаружила подарок «от неизвестных»: две книжки, и обе о Николае Островском. Одна — на французском языке: это была брошюрка Ромена Роллана «Счастье Островского»; другая — на русском: воспоминания врача, лечившего писателя. Красной тушью были выделены слова: «Если бы я разжал кулак, в котором я держу себя, было бы несчастье». Друзья побуждали, ее к твердости духа! И она не разжала кулака ни в пути, ни после.
А путь был далек и труден. Шесть дней (с 19 по 25 февраля) она ждала поезда в Саратове. До Астрахани — в дымных прокуренных теплушках с маршевым подразделением, через Волгу — на ледоколе, до Кизляра — на мазутной площадке нефтеналивной цистерны, до Гудермеса — с грозным маршрутом пушек и танков. В Армавире Данилова пристроилась на платформе с родными уральскими тракторами: их ждала Кубань, обожженные дыханием войны древние черноземы. Солдаты махали им вслед шапками и пели, по-солдатски низко и радостно: «Ах, вы кони, вы кони стальные». Под Кавказской — жестокая бомбежка, под Краснодаром — вторая, и, наконец, — Георгиевская. Месяц в пути!
Профессор Ромоданов, большевик-подпольщик, человек редких знаний и увлекающейся поэтической души, говорил ей, напутствуя в дорогу: «Вы едете восстанавливать закон, Ирина. Он протянет вам свои руки. Он жив. Жизнь неодолима. Росток бамбука пробивает толстенный панцирь асфальта». Но Ирина Федоровна начала не с возрождения закона. Побывав в райкоме партии, она отправилась в народный суд. Дом народного суда, служивший при оккупантах конюшней полка лейб-штандарт СС, был печален и пуст: ни дверей, ни оконных рам, ни полов. Застучали топоры. Трудился станичный актив, народные заседатели, работники судебного участка. Ирину Федоровну наперебой учили обмазывать стены глиной, тесать, строгать, красить. Лес и камень возили из разрушенных зданий на ветхом райкомовском пикапе. Люди помогали «тяглу», навьючивая на себя ящики с глиной и черепицей и даже беленные мелом длинные потолочные доски, отчего ходили потом напудренные, как мельники. Через неделю Ванюшка Богданов, старший сын секретаря народного суда, укрепил на фасаде небольшую дощечку, старательно оклеенную целлофановой бумагой из-под сигарет. На дощечке стояли два слова «Народный суд». Правда, в окнах дома еще не было стекол, но дело шло к лету, и недоделка казалась пустяковой.
Ромодановское напутствие было пророческим. Как-то к Даниловой пришел нескладный и немолодой станичник. Он был в чистой сатиновой рубахе, в старых сапогах, начищенных до сияния. Это служило, по-видимому, немым знаком важности его визита. Поздоровавшись, сказал, что виноват перед «радяньской владою», так как в последние месяцы оккупации не платил алиментов своей бывшей жене. «Выбывся з грошей, — пояснил он, — нова сем’я, диты…» «А как до этого?» — спросила Ирина Федоровна. — «А ось як!» — станичник положил на стол пачку расписок…
Закон жил! В хуторах, которые лежали в стороне от красного шляха,
