Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Тут лучше всего сослаться на саму Зою Богуславскую. Несмотря на почтенный 101 год, про свою «халатную жизнь» она написала достаточно откровенно. И расписала, как по нотам, историю разрыва великих людей. Оговорившись, конечно, что это её видение.
«Разрыв был внезапным, ошеломляющим… Мы дружили с каждыми из них по отдельности, и я не сразу осознала случившееся…»
Щедрин с Майей перестали бывать у многолетних поверенных во всех их личных и сценических событиях. Больше никто не увидел Лилю, редко пропускавшую “Анну Каренину” и “Кармен”, в первом ряду Большого театра. Никогда! Что касается младших Катанянов, то они удачно лавировали между двумя поссорившимися домами, но оглядывались по сторонам, чтобы ни те ни другие не увидели».
Богуславскую случившееся поразило: она упорно продолжала твердить Лиле и Василию Абгаровичу, что Родион наверняка позвонит, что для него – подлинная трагедия не бывать в их доме.
«Щедрин, правда, каждый раз уверял меня, что вот-вот найдёт время и позвонит. Хотя оговаривался: “Зоя, они не ждут, чтоб мы им звонили”. “Да ты что?! Старики страдают. Василий Абгарович не раз пытался дозвониться Майе и до тебя, но вас не зовут к телефону”, – настаивала я. Было ощущение какой-то вязкости, ускользания бесконечной торговли, кто кому позвонит. Трещина от пустого недоразумения разрастается со временем, выросла пропасть, через которую никто из них уже не смог перешагнуть. В какой-то момент я поняла, что разрыв необратим и какое, собственно, я имею право вмешиваться в отношения далеко не самых близких мне людей».
Но Зоя всё же предприняла последнюю попытку поговорить с Лилей. Этот разговор ей заполнился надолго.
«– Не старайтесь, Зоечка, – прервала она сразу же, – они не позвонят, ни Родион, ни Майя. Это же очевидно. Да почему? Потому, что они просто не хотят. Они не хотят мириться.
– Ничего подобного! Вы же знаете, как они любят вас обоих, недели без вас прожить не могут.
– Значит, теперь уже могут, – сказала Лиля веско, подняв на Зою всё ещё огромные, но потерявшие блеск глаза, заворожившие столь многих. – Значит, мы им теперь не нужны. Мы стали обузой.
Что за бред?! – думала я. – Ни для Щедрина, ни для Майи Лиля и Вася не могут быть обузой. Чушь! Они вообще не могут быть в тягость, ни в каком смысле. У них налажен быт, поток известнейших людей, мечтающих попасть к ним в дом.
<…> И только позднее, когда Лиля Брик скончалась, я поняла, что она имела в виду. Обузой они стали на новом витке жизни Родиона и Майи. Звёздная чета, быть может бессознательно, мне хочется так думать, освободилась от необходимости соответствовать образу жизни Лили и Васи.
Когда распорядок жизни диктует всемирная слава, для Майи и Родиона в новой перспективе, способе нового существования Брики уже не подразумевались. Более значимое заслонило и разрушило прежние отношения. Сломался механизм каждодневного общения, как феномен изношенности металла. Брики молча переживали, никогда не обсуждая произошедшее с посторонними. В их жизни образовалась брешь, которую нечем было заполнить…»
Конечно, велик соблазн списать всё на то, что Щедрин и Плисецкая «зазвездились», им стало не до постаревших Лили и её мужа. Да, их жизнь била ключом. Да, они с головой ушли в творчество и не могли уже, как в молодости, бросаться к ним по первому зову. Их просто могло не оказаться в Москве. Жили действительно как вечные скитальцы – всё время на гастрольных чемоданах. Но ведь разругались они же не из-за того, что стали меньше чаёвничать у Брик и Катаняна?! Просто с годами дом-салон стал угасать, творческая молодёжь тусовалась уже в других местах, и сами хозяева стали болеть, а обиды расти…
Кто спорит, Лиля сыграла в жизни Родиона и Майи огромную роль: придумала, как выражается Богуславская, их брак, продвигала с помощью Арагонов в Париже, приучала к блистательному стилю жизни, да много чего делала. Щедрин и Плисецкая этого не забывали, ценили. Но посвятить всю свою жизнь старшим друзьям не могли. Всему своё время. Ведь и Зоя Богуславская с Андреем Вознесенским с десяток лет встречали вместе с ними Новый год, вместе отдыхали летом. Но постепенно каждый оказался в своей колее. С уходом молодости жизнь всё расставляет по своим местам. И ничего тут не поделаешь.
Жизнь Лили Юрьевны и Василия Абгаровича после разрыва словно постепенно убывала. Не было, пожалуй, у них после смерти сестры Эльзы (Париж, июнь 1970 года) большей потери, чем Майя и Родион.
Перед отъездом в отпуск в Пицунду Зоя Богуславская зайдёт проведать Лилю, которая, после того как сломала шейку бедра, никак не могла выкарабкаться из болезни. Для неё, всегда такой сильной, волевой и витальной, это бесконечное беспомощное лежание было смерти подобно.
Лиля обрадовалась: хорошо, что Зоя зашла, кто знает, может, больше не увидимся. И показала на ноги – так скучно, когда ничего не можешь. Богуславская успокаивала, как могла: идёте на поправку, больше ничего плохого не случится. Лиля посмотрела на неё как-то странно и буднично сказала: «Случится, я сама это сделаю». Сверху раздались шаги: спускались Андрей и Василий Абгарович.
«Пошутила», – проговорила Лиля поспешно. И в следующее мгновение, дружелюбно улыбаясь, стала настойчиво расспрашивать Вознесенского, прося почитать стихи-новинки.
Но Лиля знала, о чём говорила, даже если переводила это в шутку.
Она предусмотрела всё. Расчётливо наметила свой уход на день, когда муж с домработницей Анной, беспредельно Лиле преданной, уедут в город за продуктами. Значит, никого не будет три-четыре часа. Перед их выходом она попросила подать сумочку с лекарствами и стакан воды – что-то голова побаливает. Как только стих шум отъехавшей машины, приняла большую дозу нужных таблеток, приготовленных заранее. Записку она уже не дописала: «В смерти моей прошу никого не винить. Васик! Я боготворю тебя!! Прости меня! И друзья, простите. Лиля нембут…» Название лекарства так и оборвалось. Поздние усилия врачей ни к чему не привели: громадная доза – она спланировала и это – спасти не успели.
Лили не стало 4 августа 1978 года. По словам Богуславской, она просто не могла смириться с усечённой жизнью:
«Не менее существенно то, что оборвались какие-то внутренние жизнеопределяющие связи, не стало многих из круга её постоянного общения. Неизлечимо заболел Василий Абгарович. Но, может быть, самое решающее, что ставит последнюю точку существования, – исчерпана сама энергетика жизни. Когда иссякает интерес ко всему, что раньше волновало. Частью этого ушедшего мира, пусть не самой, но беспредельно значимой, были отношения с Щедриным и Плисецкой. И наконец, бесспорно закодированным в сознании Лили было самоубийство пятьдесят лет назад поэта, посвятившего ей всё своё творчество, завершившего предсмертное завещание словами: “Люби меня, Лиля!”
Я вспоминаю, как часто в разговорах она возвращалась к теме самоубийства.
Глубинные и тайные мотивы разрыва Бриков с Майей Плисецкой и Родионом Щедриным, как этот конфликт укоротил жизнь Лили и Василия Абгаровича, старики унесли с собой».
Бог – судья в таких случаях. Всё-таки Брик сама приняла роковое решение. Громкая смерть застрелившегося Маяковского, похоже, преследовала её всю жизнь. Зое она признавалась: «У меня складка самоубийства, как у Маяковского».
Лиля попросила родных развеять прах в Подмосковье, под Звенигородом. Она боялась, что все, кто ненавидел её, кто считал «тифозной вошью советской поэзии», устроят акт вандализма.
Этого ли опасалась и Плисецкая, о том же написавшая в своём завещании? Нет, она боялась совсем другого. Что те, кто гнобил её в жизни, будут у её могилы бить себя в грудь, заявляя, как они любили балерину, ценили, оберегали… А это неправда, которая ей как
