Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Вообще она считала, что с портретами ей хронически не везёт, хотя кто только не рисовал. Разве вот Шагала летящий профиль, и акварельный эскиз Фонвизина, и воздушный промельк Бориса Мессерера. В них всё-таки было её настроение. И ещё – когда она впервые увидела рисунки одного московского художника-графика, где только изумительный росчерк пера, то была им и покорена. Правда, ей страшно его нахрапистая жена не нравилась. Но ради искусства, как говорится, терпела.
Портрет на оштукатуренной стене, где вместо кисти – баллончик с краской, необъяснимо наполнял радостью. Картина бразильца, невзирая на снег и дождь, всегда играет цветами радуги, как стёклышками в том детском калейдоскопе, который был у неё на Шпицбергене.
Ну а то, что не в Третьяковке висит, – так она никогда не была рабыней шаблонов. Наоборот, любила стереотипы ломать. И находила в этом истинное счастье. Как и Андрей Вознесенский. Может, потому и сдружились.
Да и Щедрин не раз признавался, что полюбил стихи Вознесенского сразу, как только услышал. Тут явное отступление от классики 1960-х: услышал он их впервые не в зале Политехнического, а в доме неизбежной Лили Брик: всё самое смелое и модное опробовалось здесь.
Родион с Майей поэтических вечеров Вознесенского не пропускали. «Стихи всегда были смелые, бьющие под дых советской власти. Как замер, затаил дыхание зал, когда впервые швырнул он со сцены: “Уберите Ленина с денег!”» Но политические нокауты не заглушали пронзительный тон высокой поэзии. Стихи, строфы, строчки его стихов стали частью меня самого», – признавался Родион Константинович в автобиографических записках.
Он как композитор не смог остаться обычным любителем поэтического творчества. Когда в 1966 году у Андрея вышла книга «Ахиллесово сердце», Родион сделал вольный монтаж стихов, чтобы написать ораторию: концерт для поэта в сопровождении женского голоса, смешанного хора и симфонического оркестра. Так и назвал – «Поэтория».
И хотя стихи Вознесенского прошли цензуру, чиновникам подспудно мерещился подвох. Бдительности не ослабило даже участие Людмилы Зыкиной, надёжной, как Родина-мать. Не верили, кстати, правильно: те же зыкинские, в три октавы, молитвенные голошения «Матерь Владимирская» легко уносили зал в Божественное поднебесье. Но Щедрин размахивал именем всенародно любимой Зыкиной, словно гимном Советского Союза.
– Как?! – атаковал он, – вы хотите запретить лучшую нашу исполнительницу русских народных песен?
И ему удалось-таки получить разрешение исполнить «Поэторию» аж в трёх городах – Ленинграде, Горьком и Владимире.
На исполнение во Владимире (на родине предков Вознесенского) специально приехал Мстислав Ростропович. За ним тогда уже следили. Потому машину на трассе несколько раз останавливали: куда это он так стремительно едет? Обладая отменным чувством репризы, великий виолончелист отвечал: «Как куда – вперёд!» И впадавшим в ступор гаишникам (действительно, не запрещать же ехать вперёд) не оставалось ничего другого, как пожелать хорошей дороги.
К изумлению Щедрина, в волжской столице, городе Горьком (ныне это вновь Нижний Новгород) «Поэтория» имела такой успех, что её попросили дополнительно исполнить в Доме культуры знаменитого ГАЗа. Хотя что удивляться – участвует главная исполнительница популярной и задушевной песни «Течёт река Волга…». Как вспоминал потом композитор, после концерта в Доме культуры женщины окружили народную артистку с упрёками: «Людмила Георгиевна, что ж вы нам так и не спели?!» И ведь правду говорили – про любимую Волгу Зыкина не пела.
А в августе 1968-го Щедрину предложили «расплатиться» за дозволение исполнить ораторию. Надо было подписать письмо в поддержку ввода войск стран – участниц Варшавского пакта в Чехословакию. Щедрин отказался. «Смотрите, будете с Майей есть чёрную корку хлеба!» – предупредили в Отделе культуры ЦК КПСС. Вскоре Щедрин вынужден был уволиться из консерватории, где преподавал. Плисецкой это тоже аукнулось. Опять замаячил заслон зарубежным гастролям.
Но для Майи вопрос выбора не стоял: она безоговорочно поддержала мужа. А корка чёрного хлеба не страшила: любила её с несытого детства. Плюс – не стоит забывать: она была народной артисткой СССР, лауреатом Ленинской премии. Как говорится, голыми руками не возьмёшь.
Как же так, возникает вопрос, боролась с советской властью и в то же время была ею обласкана по полной программе? Известный историк искусства Соломон Волков даёт отличное разъяснение.
«Вот эта черта очень роднит её с другими шестидесятниками. Плисецкая и Щедрин – ярчайшие представители шестидесятничества. По какой-то инерции странной, говоря о шестидесятничестве, очень часто сужают это явление. А я отсчитываю – вот есть прашестидесятники: скажем, Борис Слуцкий, он начинал гораздо раньше, но вошёл в сознание аудитории вместе с остальными шестидесятниками. Или Бродский, которого тоже привыкли отделять от них, а он постшестидесятник.
Широкие 60-е, они включают и Плисецкую, и Щедрина. У властей, конечно, были сложные отношения со всей этой группой. Их недолюбливали, им не доверяли. Шестидесятники осуществили исторический прорыв на Запад, о чём сейчас мало вспоминают, а он был невероятно важен. Вот вы посмотрите: какие имена из русской культуры ХХ века по сей день популярны на Западе? Это в первую очередь имена шестидесятников. Новых звёзд такого же значения после их ухода со сцены для Запада не появилось… Так вот, этот факт очень важен для руководства того времени. Оно уже не могло игнорировать тот факт, что эти имена представляют культуру страны за рубежом. И вынуждено было с ними считаться, их награждать. Отдавать должное и Щедрину, и Плисецкой – это были уже мировые звёзды… А Запад увлекала, привлекала и очаровывала именно эта юность, свежесть чувств и восприятия мира, очень родственная ощущению на Западе в те же 60-е».
Это было время безоглядной смелости с привкусом побед, прорывов сквозь цензуру и козни чиновников, которые одной рукой запрещали стихи опальных поэтов, другой – коллекционировали в домашних библиотеках их редкие сборники. С одной стороны третировали Плисецкую, не прощая дерзкие выходки, с другой – сидели на её спектаклях в первых рядах.
Они, шестидесятники, были тогда реальными властителями дум. На сегодняшнем языке – инфлюенсерами, лидерами мнений. И не только в зале Политехнического. При этом завтра, быть может, их гнали из страны. В этом была резкая светотень времени: отчаянное счастье и непрошеная судьба.
Потому и ощущение братства людей этого поколения было поначалу так сильно. Казалось, родство духа ничем не заменить, не вытравить.
Но много лет спустя, анализируя свою «халатную жизнь», та же Зоя Богуславская вдруг напишет, что их с Андреем (чета – самые-самые шестидесятники!) близость к Майе и Родиону некоторым образом преувеличена. И как доказательство приведёт очень известное стихотворение Вознесенского – «Свет друга» (1979).
Мол, даже в стихах Андрей страдал от того, что Родион всё время был занят, никак не находил времени для встреч. Даже назначал их, но не приезжал…
Я друга жду. Ворота отворил,
зажёг фонарь над скосами перил.
Я друга жду. Глухие времена.
Жизнь ожиданием озарена.
Он жмёт по окружной, как на пожар,
как я в его невзгоды приезжал.
Приедет. Над сараями сосна
заранее озарена.
Бежит, фосфоресцируя, кобель.
Ты друг? Но у тебя – своих скорбей…
Чужие фары сгрудят темноту —
я друга жду.
Сказал – приедет после девяти.
По всей округе смотрят детектив.
Зайдёт вражда. Я выгоню вражду —
я друга жду.
Проходят годы – Германа всё нет.
Из всей
