Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Родион Щедрин: «Когда-то я сказал, что люди, которые в моей жизни оказали на меня огромнейшее влияние, – мой отец, мой друг Андрей Вознесенский и Лиля Брик. И это правда. Чем дальше уходит время, тем я всё чаще думаю: в моей судьбе её салон сыграл большую роль – во-первых, потому что там я встретился с Майей…»
Глава двенадцатая
Андрей вознесенский и зоя богуславская. Плисецкой нет альтернативы, как нет альтернативы сердцу
В её имени слышится плеск аплодисментов.
Она рифмуется с плакучими лиственницами,
с персидской сиренью,
Елисейскими полями, с Пришествием.
Есть полюса географические, температурные,
магнитные.
Плисецкая – полюс магии.
Она ввинчивает зал в неистовую воронку
своих тридцати двух фуэте,
своего темперамента, ворожит,
закручивает: не отпускает.
Есть балерины тишины, балерины-снежины —
они тают. Эта же какая-то адская искра.
Она гибнет – полпланеты спалит!
Даже тишина ее – бешеная, орущая тишина
ожидания, активно напряжённая тишина
между молнией и громовым ударом.
Плисецкая – Цветаева балета.
Её ритм крут, взрывен.
* * *
Параллель с Цветаевой не случайна.
Как чувствует Плисецкая стихи!
Помню её в чёрном на кушетке,
как бы оттолкнувшуюся от слушателей.
Она сидит вполоборота, склонившись, как
царскосельский изгиб с кувшином. Глаза её
выключены. Она слушает шеей. Модильянистой
своей шеей, линией позвоночника, кожей
слушает…
Стихами её засыпали, как цветами. Бесчисленными букетами в дни аншлагов. Ничто не трогало сердце. Никто до Вознесенского – и после него – не смог так адски выразительно, с таким обнажённым нервом и неутомимым восхищением сказать о ней и её искусстве. Может потому, что восхищение было на грани любви? А в жизни они дружили. Так что стихотворное признание просто не могло не вырваться, сверкнув молнией. Иначе можно и сгореть.
Других поэтов современной волны для неё просто не существовало. До конца жизни.
Однажды кузен Азарий Мессерер в присутствии Майи имел неосторожность заявить, что Иосиф Бродский по таланту выше Вознесенского. Что тут началось! Какая стихия разгулялась! Плисецкая так разгневалась, что едва не прогнала милого кузена. Как он посмел сравнить какого-то Бродского и гениального Андрюшу?! Притом она прекрасно знала, кто такой Иосиф Бродский и за что ему дали Нобелевскую премию. Можно было бы не поверить в такую страсть, но поведал об этом другой Азарий – уже Плисецкий. Младший брат.
Известный историк и литературовед Соломон Волков, с которым Майя немало общалась и мнение которого очень ценила, прислал с автографом свои знаменитые «Диалоги с Бродским». Нет, не прониклась. И безоглядно продолжала превозносить Вознесенского. Как среди композиторов лучшим для неё, понятно, являлся Родион Щедрин, а самым главным модельером был, несомненно, Пьер Карден. Переубедить было невозможно – да и какой смысл?
В одном из наших разговоров я всё же набрался смелости и спросил:
– Майя Михайловна, а вы и вправду считаете Вознесенского гением, ведь многие уверены, что стихи его, если не считать формы, – ничего особенного?
В её глазах сверкнула недобрая искра.
– Ничего особенного? Можно этих людей искренне пожалеть. Я не сомневаюсь, что Вознесенский будет ещё… не то что понят, но ему должное воздадут.
Ну что тут скажешь? Имела право, хотя и не всегда была правой. Кто ближе по сердцу, кто по душе роднее…
Они познакомились в 1962 году в салоне всё той же знаменитой столичной «сводницы» – Лили Брик. В доме номер 12 по Кутузовскому проспекту. В соседнем подъезде как раз жили Плисецкая и Щедрин. У Вознесенского уже была его распрекрасная Оза – писательница Зоя Богуславская. И вот две молодые блестящие пары так сошлись в творческом и человеческом дружестве, что Новый год, например, вместе встречали аж 14 раз.
Как вспоминала Зоя Богуславская, «…иногда во время встречи Нового года кто-то из семьи Майи или Родиона ненадолго присоединялся к нам. Мама Щедрина Конкордия Ивановна, даже если отсутствовала, на каждый Новый год присылала свои фирменные пирожки, а Рахиль Михайловна, мама Майи, чаще заезжала в течение дня просто поздравить. Её мы видели в доме крайне редко, но на Майиных спектаклях – регулярно.
Обслуживала нас в Новый год, как и всегда, их нянька Катя, колоритнейшее существо, матерщинница, вполне дружелюбно вплетавшая в разговор ненормативные аттестации гостей и знакомых. От Катиных характеристик мы помирали со смеху, Майя приходила в безумный восторг. Катя готовила любимые салаты, подавала отварную картошку с селёдочкой, рыбу, разносолы, всё самое простое из русской кухни, стол всегда был обильным и вкусным.
На тахте мы обычно валялись, болтая и посматривая в телевизоре новогоднюю программу, когда уже пробило двенадцать, отшумели поздравления. Порой в новогодний “Голубой огонёк” включались номера Майи или Андрея. В этой квартире можно было без конца рассматривать уникальные фотографии, живописные портреты Майи – специально сгруппированные на стенах у трельяжа, под стеклом изящных столиков и над канапе. Позы, остановленные движения отражали неповторимую грацию этой женщины, запечатлев вершины её успеха.
В какой-то момент, ближе к десерту, Майя, потягиваясь (то одну ногу поднимет, то вытянет руки вверх), вставала, шла на кухню – долго сидеть неподвижно она не могла. От того, как она шла, затем возвращалась с блюдом пирожков, как после ужина усаживалась на тахту смотреть телевизор, уперев локти в колени, стиснув голову ладонями, невозможно было оторвать глаз…»
Много лет спустя, когда уже не будет ни Плисецкой, ни Вознесенского, центр его имени сотворит в старинном московском особняке выставку-инсталляцию, ставшую парафразом новогоднего вечера в квартире на Кутузовском. На выставке «Моя Плисецкая. Вознесенский Новый год» будет большой новогодний стол с реальным чаем и угощениями. И культовые образы поэта и балерины будут витать в хрустальной новогодней атмосфере. И конечно, без конца будут звучать строки маленькой поэмы «Портрет Плисецкой».
Правда, Зоя Богуславская (вот ещё один неукротимый характер!) в недавней своей книге «Халатная жизнь» напишет, что именно Щедрин был убеждён, что совместная встреча Нового года у них с Майей дома приносит удачу. «Конечно же, Новый год вчетвером на улице Горького, который был для Щедрина почти мистически значимым. Родион, настаивая на приезде к ним из Переделкина, уверял, что Новый год – наш талисман, если вместе не встретим, год не будет удачным…»
Не одну страницу Богуславская посвятит их с Вознесенским отношениям с Щедриным и Плисецкой (тема, видимо, волнует до сих пор), расставляя нужные ей акценты. Читая эти мемуары, я вдруг понял, почему Зоя Борисовна так и не согласилась на интервью, много раз перенося даты встреч, когда я с коллегами снимал документальный фильм «Майя Плисецкая, которую мы не знали». Да, в воспоминаниях о современниках важнее всего акценты. Последнее слово всегда хочется оставить за собой. В сто один год – особенно. А делать это удобнее всего на бумаге – ну хорошо, на экране компьютера. Под парусами какого смысла ты уплывёшь в вечность?..
Щедрин на той удивительной выставке с символами поэта и балерины побывать не успеет. Но ему не менее важно было обозначить свой акцент в образе любимой женщины. Потому он так сильно спешил поставить в Москве памятник прославленной балерине. И установить его именно у дома, на торце которого знаменитый бразильский уличный художник Эдуардо Кобра нарисовал огромный, совершенно фантастический портрет Плисецкой.
Щедрин торопился, словно предчувствуя надвигавшуюся на мир пандемию. И действительно, после короновируса в Москву он больше не приедет.
А для памятника лучшее место в столичном центре и правда найти трудно. Майя Михайловна любила, прилетая
