Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
«Любимой Спящей красавице с советом не спать на работе. Целуем 1 000 000 000 раз.
Лиля, Вася».
«Звезде любви, красе гарема», то есть Майечке от Лили и Васи 16.11.49».
«Солнышку – Майечке от солнцепоклонников. 11.11.49».
«Майечке от Лили и Васи. [И нарисовано сердечко со стрелами.] 20 ноября 52-го года».
«Дорогой Майечке (Раймонде) от Лили и Васи. 27.3.53».
«Дорогой нашей Царь-Девице – с лебединой шеей. От Лили и Васи [нарисован цветочек] – от ещё одного Васи».
«“Вакханке трудолюбия” от Лили и Васи. P.S. Как это Вы не сказали нам про вчерашний концерт?»
«Плисецкая для них как дочка была, – вспоминала Зоя Богуславская. – Щедрин обязательно заезжал на машине и вёз Лилю с мужем на спектакль. Ну и часто отвозил обратно домой. “Ты прямо шофёром работаешь”, – усмехалась Майя. В шутке было что-то не очень одобрительное».
Но жизнь с Лилей складывалась такой захватывающе интересной, что если и посещали вдруг какие-то сомнения, то они тонули в общем увлекательном водовороте событий.
Судя по письмам, обе звёздные семейные пары не мыслили себе жизни друг без друга.
«Санаторий “Правда”. 6 июня 49-го года.
Майечка!
Здешние розы отравляют нам существование от того, что мы не можем подарить их Вам…
Ваша Лиля и Ваш обожатель Вася».
Когда Плисецкая стала, наконец, выезжать на заграничные гастроли, то Щедрин пропадал у Бриков. Вместе или отдельно они отправляли обязательные телеграммы Майечке. Чтобы не скучала.
Вслед за телеграммами летели и письма. Так хотелось высказаться, признаться в дружеской любви.
«23 мая 59-го года.
Любимая наша Майинька,
очень Вы далеко и надолго уехали. Странно, что нас нет в зале, когда Вы танцуете, что нельзя зайти к Вам или хоть позвонить после спектакля, спросить, болит ли колено, довольны ли Вы собой.
У нас была весна, а сейчас холодно и за городом сегодня долго шёл снег. Вася несколько вечеров был занят съездом писателей, а я пошла только на одно утреннее и на одно вечернее заседание, не особенно интересные. На дачу никак не соберёмся. У Васи много незаконченных дел.
Робик заходил почти каждый вечер. Он невообразимо тоскует по Вам, считает дни до Вашего приезда, работает и разговаривает с Васей об опере. <…>
Робик – чудо! Счастье, что вы полюбили друг друга. Были мы вместе на концерте и в шведском цирке, во время чудовищной грозы с неслыханным ливнем и градом. Очень хорошие дрессированные животные – львы, тигры, слоны, верблюды, морские львы, лошади, попугай и очень плохие балетные номера на льду – даже “Умирающий лебедь” – не то для детей, не то для снобов. Вася с Робой ходили ещё и в кино на “Судьбу человека”. А так все мы больше сидим дома, втроём пьём чай с молоком, говорим о жизни, об опере и о Вас, очень Вас любим и очень Вас не хватает.
Вася-младший изо всех сил снимает крупноэкранный фильм – обязан успеть к сроку. Носится как угорелый из Москвы в Баку, из Баку в Ленинград, оттуда ещё куда-то. Летает на вертолёте, мокнет под дождями, жарится под палящим солнцем, загорел, весел и всем доволен, как всегда. <…>
Роба собирался сегодня съездить в Рузу за Вашей машиной, и видимо поехал: когда я шла сегодня в гостиницу “Украина” за покупками, его машина стояла под Вашими окнами, а на обратном пути я её уже не видела. Вот какой я Шерлок Холмс.
Я собиралась, хотела, мечтала написать Вам развлекательное письмо, и не получилось. Всё-таки лучше такое, чем никакое. На днях Вася видел Робика, одного на Вашем балконе. Как нам его жалко стало! А ведь у него есть мы. Каково же Вам, совсем одной? Хорошо, интересно поехать на две недели, но на три месяца!.. Это вечность… Майинька, родненькая… мы с Васей крепко-крепко обнимаем и целуем Вас.
Ваша Лиля».
А когда Лиля с мужем уезжали на отдых или в ту же обязательную Францию в гости к Арагонам, то и тогда переписка продолжалась. Очень радовались здоровой коленке Плисецкой. В свою очередь, важно было рассказать всё про себя: на какие выставки ходят, какое настроение у Арагонов, даже как плохо покрасили волосы Лиле…
«22 июня 60-го года.
Дорогие, любимые Майинька и Робик!
Мы очень обрадовались, что 13-го так великолепно прошло “Лебединое”… А как было вчера? Мы здесь смотрели “Дафниса и Хлою” в постановке Скибина. Танцевали Бесси и Скибин. Изумительная музыка и великолепно поставлены танцы.
Я сейчас брюнетка. Не умеют здесь красить мои волосы. Очень противно. А Вася купил себе лёгкий костюм – в магазине показался нам тёмно-синего, а на улице выяснилось, что он небесно-голубого цвета!
Арагоны переживают со страшной силой – на них лица нет от усталости. Ремонт далеко не окончен, так что хаос полный. <…>
Сегодня или завтра отправляемся на выставку Дега и Руссо (был такой примитивист, вроде Пиросмани, только наш Пиросмани лучше). Руссо был сознательно наивный, а Пиросмани – самородок.
Я нескладно рассказала, но вы всё, конечно, поняли, потому что вы очень умные! “Глазок” вам уже куплен. Хочется быть с вами, хотим, чтобы у Майиньки совсем не болело колено, чтобы была Робиком написана изумительная опера (к сентябрю!), чтобы все мы были здоровы…
Целую, люблю крепко, Лиля».
Щедрин тоже любил писать письма, рассказывать о том, как у них с Майей течёт жизнь. Тем более что муж Лили был в неё плотно вовлечён.
Все переживания, когда же будет написана опера, объясняются тем, что создатель либретто к опере «И не только любовь» – Василий Катанян.
«Москва 24 мая 1962 г.
Дорогие Лиля Юрьевна и Василий Абгарович,
вчерашний день был очень богат событиями. Первое – утром получили долгожданную весточку от вас. Очень были рады.
Второе – в 5 вечера я проводил Майиньку с Внуковского аэродрома в Финляндию. Страшно волнуюсь за её ногу – она ещё явно не поправилась. Ей три раза делали в колено в сустав гидрокортизонный укол. Два раза помогло, после третьего стало хуже. Последние пару дней перед отъездом состояние коленки явно ухудшилось, может быть, что и от увеличения репетиций.
За день до отъезда неудобно было отказываться от поездки – вышел бы скандал. В общем, безумно волнуюсь и уже страшно скучаю. Вечером был в зале Чайковского на вечере хореографических миниатюр Голейзовского. Было очень интересно, успех был огромный. Он, конечно, фантастически талантливый человек. Но, как мне кажется, почти совсем без головы: конструкции в номерах никакой, кажется всё время, что это просто сплошная импровизация интереснейших движений талантливейшего человека. Перефразируя Маяковского – к такому таланту, да ещё и голову бы. Танцевала Рябинкина, я всегда был за неё, а тут меня совершенно разочаровала. Максимова, Васильев, Азарик (он и танцевал, и выглядел очень хорошо. Я просто не ожидал от него). Бегак, Ягудин и прочие. Были мы вместе с Васей.
Это все новости вчерашнего дня. В остальном нового ничего нет. Съёмки “Конька” вроде бы перенесли на осень. Из-за всех этих предотъездных переживаний дела с оперой продвигаются черепашьими шагами. После показа в министерстве пошёл небольшой шум. Сегодня я ответил Араму Хачатуряну, который меня расспрашивал об опере, – шум уже дошёл и до него. Постараюсь Маинькин отъезд заглушить работой. <…> Как здоровье Лили Юрьевны? Пишите нам, пожалуйста. Мы очень соскучились!!!
<…> Крепко крепко вас целуем.
Ваш Робик от своего лица и от Маинького тоже.
«Москва 24 мая 1962 г.
Дорогие Лиля Юрьевна и Василий Абгарович!
Только что получил ноты “Татьяны”. Спасибо большое за их присылку. Это сюрприз. Вообще получение от вас весточки – огромная для нас радость. Мы очень, очень без вас скучаем!
Майинька ещё не дома – сейчас час дня, она в классе. А о состоянии её ноги мы подробно писали вам в прошлом письме. За эти несколько дней коленка стала, пожалуй, чуть хуже – это я так
