Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев
Это так. Хемницкий съезд, конечно, не сыграет в истории партии той роли, которая принадлежит, например, дрезденскому съезду. Но, несмотря на этот, можно сказать, будничный характер хемницкого партейтага, он представляет большой интерес для всех марксистов.
Дело в том, что германская социал-демократия вошла в эпоху искания новых методов борьбы. Эти искания порождены всем развитием социал-политических отношений в Германии, и потому они неизбежно сказываются при обсуждении самых «будничных» вопросов, при самом «деловом» отношении к последним. Старый партийный аппарат работает великолепно. Доказательство – последняя избирательная кампания, давшая партии блестящую победу.
Но жизнь предъявляет к партии новые препятствия, ставит ее перед новыми задачами. Обострение классовой борьбы, рост возмущения в массах под влиянием империалистической политики, превращение самой партии в самую сильную массовую, народную партию с 4 миллионами избирателей и ПО депутатами – все это ставит социал-демократию в такие условия, которых не было ни 20, ни 10 лет тому назад.
В головах ревизионистов это отражается как признание того, что партия оказалась в тупике, на мертвом пути. Отказ от тактики «отрицания» и непримиримости, сотрудничество с буржуазным либерализмом, «положительная» работа, превращение в партию демократических и социальных реформ – вот тот путь, который рисуется оппортунизму как ответ на новые условия и на новые задачи.
«Не завоевание государственной власти для совершения социального переворота, а «реальная политика» реформ в союзе с либералами» – так, приблизительно, формулировал свою точку зрения Эд. Бернштейн в своей книжке, вышедшей за несколько месяцев до съезда. А в предсъездовском номере журнала оппортунистов «Социалистические еженедельники» Кольб прямо указывает, что старая тактика «принципиального отрицания нынешнего государства» и старая «социально-революционная теория» завели партию в тупик, из которого выход только в решительном разрыве и с этой теорией, и с этой тактикой, и в откровенном превращении в партию практической работы на почве современного капиталистического государства. Таков ответ оппортунизма на вопрос о дальнейшей тактике партии.
Партейтагу пришлось столкнуться с этим ответом в лице видного оппортуниста Гильдебранда.
Требуя активной, завоевательной политики для приобретения колоний, Гильдебранд пишет: «Рабочие заинтересованы в том, чтобы это было сделано, лишь бы применялись уместные средства». В дальнейшем оказывается, что из этих «уместных средств» отнюдь не исключается война. Став на эту позицию, рабочие, полагает Гильдебранд, приобретут «доверие» либерализма, а ведь без союза с последним никакой прогресс в Германии невозможен.
Такой вид принимает «реальная политика» оппортунистов, когда они прилагают ее к конкретным задачам дня.
Нет никакого сомнения, что в рассуждениях Бернштейна, Кольба и Гильдебранда заключается один из возможных ответов на вопрос о новых задачах партии. Но этот ответ исчерпывается советом перестать быть партией социалистического пролетариата[314]. Партейтаг исключил Гильдебранда из партии, не обратив никакого внимания на страстную защиту его оппортунистами, пройдя мимо их криков о «свободе мнений», о «варварском деспотизме и инквизиционном отношении к научным исследованиям». Этим партейтаг показал, что партия хочет остаться партией социализма, что ответ оппортунизма на вопрос о новых путях борьбы и работы для нее неприемлем. А в то же время на левом крыле партии усиливаются голоса, зовущие партию к более энергичному, более решительному переходу к тактике массовых действий, указывающие на необходимость дополнения тактики парламентского воздействия тактикой внепарламентского давления.
Именно последние годы принесли для германской партии споры между «левыми», между теми элементами партии, которые давно и решительно отмежевались и от бернштейновской «теории», и от гильдебрандовско-кольбовской тактики.
Эти споры пережили уже несколько фазисов, разделив марксистов и в вопросе о массовой стачке в 1910 г., и в вопросе об агитации по поводу Марокко в 1911 г., ив вопросе о перебаллотировках в 1912 г. В этих спорах, собственно, и лежит сейчас центр тяжести идейной жизни партии. Во главе другой – Роза Люксембург.
Ликвидаторы нашей домашней, российской выделки давно уже обратили на эти споры среди левых марксистов в Германии свое благосклонное внимание со специальной целью извлечь из этих споров некоторый «профит» для себя.
Дело в том, что все выдающиеся теоретики германской с.-д. в русских делах стоят на точке зрения «большевизма». Русский оппортунизм решил воспользоваться теперешними спорами между Каутским и Розой Люксембург, чтобы показать, что Каутский «поумнел» и «самоопределился, как меньшевик». Так, по крайней мере, сообщал своим читателям А. Мартынов в «Нашей заре» в статье по поводу прошлогоднего партейтага.
Этого нельзя назвать иначе, как мизернейшим использованием серьезнейших, имеющих принципиальное значение разногласий европейских марксистов для интересов своей фракционной лавочки.
Суть вопроса в том, что нарастание элементов кризиса в Германии выдвигает и ставит на очередь ряд тактических проблем, ранее в поле партийного зрения непосредственно не стоявших. Обе спорящих стороны стоят на той точке зрения, что вопросы массовой стачки, уличных демонстраций, внепарламентских форм массового движения стали для германской с.-д. практическими вопросами.
Каутский, наиболее осторожно относящийся к вопросу о свое временности этих форм борьбы, вместе с тем неоднократно утверждал, что обострение классовой борьбы в Германии неизбежно подводит партию к этим вопросам.
Сущность же спора, если посмотреть на него с точки зрения практической политики партии, правильно сформулирована тем же Каутским в статье, посвященной им хемницкому партейтагу.
Споря со сторонниками более активной, более решительной тактики массовых действий, Каутский писал: «То, что кажется в германской социал-демократии недостаточной инициативностью массовых действий, на деле является продуктом наших специфических условий. Ни вождей, ни массы нельзя упрекать в том, что дело идет не так быстро, как этого нам хотелось бы. Но, – продолжает Каутский, вскрывая суть дела, – действительно должны ли мы хотеть, чтобы великие битвы, которых по мере растущего обострения классовой борьбы не избежать и Германии, чтобы эти битвы пришли скорее, чем это есть на деле? Силы наши, – рассуждает Каутский, – при данных условиях растут быстрее сил наших врагов. Нужно ли при этих условиях прерывать этот процесс, беря на себя инициативу массовых наступательных действий? – спрашивает Каутский. И – в противоречии со сторонниками более наступательной политики, в частности с Р. Люксембург, – Каутский приходит к выводу, что условия для подобной тактики еще не созрели.
Можно, даже соглашаясь с Каутским в определении данных общественных условий, в то же время видеть, что пропаганда и агитация его противников слева, их критика недостаточной инициативности руководящих элементов партии, что эта критика, пропаганда и агитация не только отражают растущие настроения масс, но что они являются необходимым элементом их подготовки к грядущим «великим битвам».
Мы не можем здесь входить в рассмотрение ряда принципиальных вопросов (о роли парламентаризма, о характере надвигающегося кризиса и т. д.), выдвинутых как раз перед съездом спорами в
