Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
Конец лета, начало осени
М. Шолохов. «Тихий Дон».
«Над степью – желтый солнечный зной. Желтой пылью дымятся нескошенные вызревшие заливы пшеницы. К частям косилки не притронуться рукой. Вверх не поднять головы. Иссиня-желтая наволока неба накалена жаром. Там, где кончается пшеница – шафранная цветень донника… Ветер, наплывший от Дона редкими волнами, подбирал полы пыли; марью, как чадрой, кутал колючее солнце» (III, гл. 3).
«…День стекал к исходу. Мирная, неописуемо сладкая баюкалась осенняя тишь. Небо, уже утратившее свой летний полновесный блеск, тускло голубело. Над канвой сорили пышный багрянец, бог весть откуда занесенные, листья яблони. За волнистой хребтиной горы скрывалась разветвленная дорога, тщетно она манила людей шагать туда за изумрудную, неясную, как сон, нитку горизонта, в неизведанные пространства, люди, прикованные к жилью, к будням своим, изнывали на работе, рвали на молотьбе силы, и дорога – безлюдный, трескающий след – текла, перерезая горизонт, в невидь. По ней, пороша пылью, топтался ветер» (III, гл. 17).
IV
Край родной. Стихотворение в прозе
Ф. Д. Крюков, «Родимый край»: Сборник к 25-летию литературной деятельности Ф. Д. Крюкова. Усть-Медведица, 1918, с. 3.
«Родимый край. Как ласка матери, как нежный зов ее над колыбелью, теплом и радостью трепещет в сердце волшебный звук знакомых слов. Чуть тает тихий свет зари, звенит сверчок под лавкой в уголку, из серебра узор чеканит в окошке месяц молодой. Укропом пахнет с огорода. Родимый край. Кресты родных моих могил и над левадой дым кизечный и пятна белых куреней в зеленой раме рощ вербовых, гумно с белеющей соломой, и журавец, застывший в думе – волнуют сердце мне сильнее всех дивных стран за дальними морями, где красота природы и искусство создали мир очарованья. Тебя люблю, родимый край… И тихих вод твоих осоку, и серебро песчаных кос, плач чибиса в куге зеленой, песнь хороводов на заре и в праздник шум станичного майдана, и старый, милый Дон – не променяю ни за что… Родимый край… Напев протяженный песен старины, тоска и удаль, красота разгула и грусть безбрежная – щемят мне сердце сладкой болью печали, невыразимо близкой и родной… Молчанье мудрое седых курганов, и в небе клекот сизого орла, в жемчужном мареве виденья зипунных рыцарей былых, поливших кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной… Не ты ли это, родимый край?»
Степь родная
М. Шолохов. Лирическое отступление в «Тихом Доне»
«Вызрел ковыль. Степь на многие версты оделась колышущимся серебром. Ветер упруго приминал его, гнал то к югу, то к западу, сизо-опаловые волны. Там, где пробегала текучая воздушная струя, ковыль молитвенно клонился, и на седой хребтине лежала чернеющая тропа.
Отцвели разномастные травы. На гребнях никла безрадостная, выгоревшая полынь. Короткие ночи истлевали быстро. По ночам на обуглено-черном небе несчетные сияли звезды: месяц – казачье солнышко, темнея ущербленной боковиной, светил скупо, бело; просторный Млечный Шлях сплетался с иными звездными путями. Терпкий воздух был густ, ветер сух, полыней; земля, напитанная все той же горечью всесильной полыни, тосковала о прохладе. Зыбились гордые звездные шляхи, не попранные ни копытом, ни ногой; пшеничная россыпь звезд гибла на сухом черноземно-черном небе, не входя и не радуя ростками; месяц – обсохлым солончаком, а по степи сушь, сгибшая трава, а по ней белый неумолчный перепелиный бой да металлический звон кузнечиков.
…Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок, суходолов, красноглинных яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою прекрасную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!» (VI, гл. 6).
Конечно, нельзя не видеть различия в приведенных выше описаниях донской природы, эти различия, несомненно, в пользу «Тихого Дона». Но нельзя не видеть и сходства и в стиле, и в настроениях автора или авторов этих отрывков. И Крюков, и автор «Тихого Дона» смотрят на природу своего края глазами казака-хлебороба. И того и другого волнует «мудрое молчание седых курганов», берегущих «зарытую казачью славу и казачьи кости». И того и другого волнует родная степь, политая казачьей кровью. Все приведенные выше описания природы насыщены метафорами. Например, у Крюкова: «месяц чеканит узор», «земля дышала». В «Тихом Доне» – «ветер казакует», «земля тоскует», «солнце томится». И для Крюкова, и для автора «Тихого Дона» характерны образования глаголов от прилагательных типа «лиловеет», существительных от прилагательных и причастий: «проседь», «невидь». И там и здесь мы встречаем несколько экзальтированные авторские объяснения любви к природе.
Например, у Крюкова: «Красота разгула и грусть безбрежная щемят мне сердце сладко».
В «Тихом Доне»: «Низко кланяюсь, по-сыновьи целую твою прекрасную землю».
И все же различие в литературном стиле приведенных выше пейзажей достаточно велико, чтобы не искать ему объяснения. Пейзажи у Крюкова несколько более слащавы, более «литературны», менее строги и точны, чем пейзажи «Тихого Дона». Особенно видно это на примере последних отрывков у Крюкова: край – родимый, зов – нежный, звук – волшебный, свет зари – тихий, месяц – молодой, страны – дивные, моря – дальние, напев – протяжный, грусть – безбрежная, боль – сладкая, курганы – седые, орел – сизый и т. д.
В «Тихом Доне» невозможно встретить выражения «весенние мушки, пчелки», «синяя травка», «резвые касатушки», «навозец», «какие-то водяные жители, певцы и музыканты» и т. п.
Пейзажная живопись «Тихого Дона» несомненно более талантлива, чем пейзажная живопись в рассказах и повестях Ф. Крюкова. Вот несколько пейзажей из первых глав шестой части романа.
Хутор Гремячий Лог. «В конце месяца полк, совместно с сотней 33-го Еланского полка, шедшего рядом, занял хутор Гремячий Лог. Внизу по падине, густо толпились вербы, ясени и тополя, по косогору разметались десятка три белостенных куреней, обнесенных низкой, из дикого камня огорожей. Выше хутора, на взгорье, доступный всем ветрам, стоял старый ветряк. На фоне надвигавшейся из-за бугра белой тучи мертво причаленные крылья его чернели косо накренившимся крестом. День был дождлив и хмарен. По балке желтая порошила метель: листья с шепотом ложились на землю. Малиновой кровью просвечивал пышнотелый краснотал. Гумна бугрились сияющей соломой. Мягкая предзимняя наволочь крыла пресно пахнущую землю» (VI, гл. 9).
Михаил Кошевой на отводе. Конец лета. Степь: «Ехали рядом. Лошади по колено брели в траве. Казарма и конюшня остались далеко сзади. Впереди, повитая нежнейшим голубым куревом, величественно безмолвствовала степь. В зените, за прядью опаловых облачков, томилось солнце. От жаркой травы стлался тягучий густой аромат. Справа, за туманно очерченной впадиной лога, жемчужно-улыбчиво белела полоска Жирова пруда. А кругом, – насколько хватал глаз, – зеленый необъятный простор, дрожащие струи марева, полуденным зноем скованная древняя степь, и на горизонте – недосягаем и сказочен – сизый грудастый курган.
Травы от корня зеленели густо и темно, вершинки просвечивали на солнце, отливали медянкой. Лохматился невызревший султанистый ковыль, круговинами шла по нем вихрастая имурка, пырей жадно стремился к солнцу, вытягивая обзерненную головку. Местами слепо и цепко прижимался к земле низкорослый железняк, изредка промереженный шалфеем, и вновь половодьем расстилался взявший засилье ковыль, сменяясь разноцветьем: овсюгом, желтой сурепкой, молочаем, чингиской – травой суровой, однолюбой, вытеснявшей с занятой площади все остальные травы.
Казаки ехали молча. Мишка испытывал давно не веданное им чувство покорной умиротворенности. Степь давила его тишиной, мудрым величием. Спутник его просто спал в седле, клонясь к конской гриве, сложив на луке веснушчатые руки словно перед принятием причастия.
Из-под ног взвился стрепет, потянул над балкой, искрясь на солнце белым пером. Приминая травы, с юга поплыл ветерок, с утра, может быть бороздивший Азовское море» (VI, гл. 2).
В «Тихом Доне» таких завораживающих пейзажей больше сотни, но Ф. Крюков так писать не мог, это не его уровень таланта.
Да, конечно, Федор Крюков также писал о донских казаках, но в мирное время. Однако он не летописец, как автор «Тихого Дона», а бытописатель. Его художественные способности были средними: перед нами
