Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Вы отгадали мое желание, удовлетворили моей мысли об этом храме. Я желал, чтоб он был не одна куча камней, как обыкновенные здания, но был одушевлен какой-либо религиозной идеей; но я никак не ждал получить какое-либо удовлетворение, не ждал, чтобы кто-то был одушевлен ею, и потому скрывал свое желание. И вот я рассматривал до двадцати проектов, в числе которых есть весьма хорошие, но все вещи самые обыкновенные. Вы же заставили камни говорить[456].
Внутри «двойного министерства» князя Голицына реализация этих идей падала на членов Главного Правления училищ – органа, который был создан в начале XIX века и включал тогда преимущественно просвещенных вельмож, заботящихся о развитии науки, университетов и народных школ в своих учебных округах, но который теперь объединял чиновников совсем другого рода. Характерным оказалось назначение в январе 1819 года в его состав Михаила Леонтьевича Магницкого. Еще недавно друг и соратник Сперанского, Магницкий разделил вместе с последним обвинения в «измене» и был сослан в Вологду, а затем, одновременно со Сперанским, с 1816 года вновь употреблен на службе. Оказавшись членом «двойного министерства», Магницкий увидел в этом шанс вернуть свое влияние на государственные дела. В качестве руководящей нити он избрал мысль, сформулированную одним из идеологов Священного союза, Александром Стурдзой (который также был назначен в состав Главного Правления училищ при князе Голицыне), – «дух немецких университетов» несет в себе вольнодумство и безнравственность, а исходящая от него порча угрожает всем тем университетам, которые были образованы по примеру Германии, в том числе российским.
Почти сразу после назначения, весной 1819 года, Магницкий добился того, чтобы его направили с ревизией в Казанский университет – объективно на тот момент самый слабый в отечественной университетской системе, с небольшим количеством студентов и преподавателями, расколотыми на несколько «партий», враждовавших друг с другом. Но Магницкий обнаружил здесь нечто большее – дух свободной науки, «философизма», проистекавший из-за связей с немецкими университетами, откуда была приглашена значительная часть профессоров и по образцам из которых было организовано преподавание. Из-за этого Казанский университет, злоупотребляя Высочайше дарованными ему правами, причинил «очевидный вред не токмо от себя непосредственно, но и в обширном округе» и в силу этого «по непреложной справедливости подлежит уничтожению. […] Акт об уничтожении Казанского университета тем естественнее покажется ныне, что без всякого сомнения все правительства обратят особенное внимание на общую систему их учебного просвещения, которое отбросив скромное покрывало философии стоит уже посреди Европы с подъятым кинжалом»[457]. Последние строки напрямую намекали на убийство Коцебу, и получалось, что изучение наук, пришедших с Запада, является опасным не только для личности конкретного человека, развращая его разум, но и для государства в целом; только верные истинно христианскому духу чиновники, вроде Магницкого, способны этому противостоять.
Александр I, правда, не разрешил «уничтожить» Казанский университет, велел его исправить и поставил Магницкого во главе Казанского учебного округа. Тот уже спустя пару месяцев уволил из университета 9 профессоров (в том числе 5 выходцев из немецких университетов), преподавание которых его не устраивало. Вершиной же его «охранительного» творчества стала «Инструкция ректору и директору Казанского университета», которая была рассмотрена в Главном Правлении училищ, одобрена Голицыным и поднесена на подпись императору, превратившись в законодательный акт от 17 января 1820 года. Он не только послужил началом «новой хронологии» в истории Казанского университета (от этой даты отсчитывался учебный год и все университетские отчеты), но рекомендовано было придерживаться положений данной инструкции во всех университетах Российской империи.
Согласно «Инструкции», ректор должен был в первую очередь следить, чтобы «вредный дух времени, всеразрушающий дух вольнодумства не проникнул в те священные убежища, где воспитанием настоящего юношества обеспечиться должно счастье будущих поколений». «Воспитание на твердом основании христианской религии» признавалось единственной целью университета, без которой он не может существовать, а «студенты, отличающиеся христианскими добродетелями, предпочитаемы всем прочим». Главным качеством профессора также является «добрая нравственность и приличное всякому христианину благочестие» (ни о каких научных критериях и профессионализме речи не шло), а «в преподавании всех наук в университете должен быть один дух Святого Евангелия». Далее шли конкретные примеры, каким образом в этом духе преподавать все предметы: например, в преподавании физики профессор «обязан указать на премудрость Божию и ограниченность наших чувств и орудий для познания непрестанно окружающих нас чудес», а профессор астрономии «укажет на тверди небесной пламенными буквами начертанную премудрость Творца». Несколько особняком здесь стояло преподавание истории, ибо в нем необходимо учитывать не только «божественные истины», но и славу нынешнего царствования, а также доказывать, «что Отечество наше в истинном просвещении упредило многие современные государства».
Внедрение «Инструкции» в жизнь влекло за собой огромную формализацию в университетской жизни: Магницкий регулярно рассматривал отчеты о благочестии студентов и проверял новые программы предметов на соответствие требуемому духу. Западная же наука, особенно философия, однозначно признавалась вредной, и уже в апреле 1820 года по инициативе Голицына Александр I одобрил негласный запрет на обучение русских студентов в европейских университетах (официально утвержденный в феврале 1823 года). По казанскому примеру был проведен в 1821 году разгром Петербургского университета с той только разницей, что теперь самих профессоров заставили судить и увольнять себе подобных за вольнодумство, определяемое на основании студенческих конспектов. Князь Голицын докладывал императору по итогам «очищения» Петербургского университета от вредного преподавания:
Вопреки всякой истине и здравому смыслу составленные науки ограждаются пышными наименованиями учености, просвещения, образованности, собственных сил разума и тому подобными, свергают с человеков все узы повиновения, разрывают связи общественные, искореняют алтари, ниспровергают престолы и превращают весь порядок благоустроенного общества в бурный хаос[458].
Политику голицынского министерства заметили в дворянском обществе. Она явно не способствовала притоку в университеты студентов, а поэты 1820-х годов иронизировали над появлением «гасителей просвещения» – так, в комедии «Горе от ума» Чацкий упоминает некоего родственника Фамусова:
А тот чахоточный, родня вам, книгам враг
В ученый комитет который поселился
И с криком требовал присяг,
Чтоб грамоте никто не знал и не учился.
И тем не менее император Александр I, вдохновитель политики «двойного министерства», считавший Голицына и Аракчеева своими близкими друзьями, в это же самое время еще готов был выступать в прежней роли, усвоенной им с начала царствования, – роли освободителя и поборника конституционных прав (в той же мере, в какой Священный союз первоначально был
