Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

заседание недавно избранных депутатов Польского сейма. Царь собственноручно составил текст речи на французском языке, которую собирался произнести по этому поводу, а затем отредактировал его вместе с графом Каподистрией. Эта речь была немедленно опубликована в европейских газетах, в том числе и в Петербурге в переводе на русский язык. Основное содержание речи было посвящено преимуществам конституционных (в русском переводе – «законно-свободных», а буквально по-французски – «либеральных») учреждений для государства, что такие учреждения нельзя смешивать «с разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением общественному порядку», что они, напротив, «совершенно согласуются с порядком и общим содействием и утверждают истинное благосостояние народов». И самое главное – Александр I признавался, что «с давних лет» подготовка конституции для России служит предметом его «непрестанных помышлений», и вся его страна обязательно получит ее, «когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости».

Таким образом, в 1818 году Александр I решился во всеуслышание заявить о планах, которые обдумывал по меньшей мере с 1797 года. Европа получила в этих словах новое доказательство либеральных намерений царя, которые смыкались, как уже говорилось, с изначальными либеральными устремлениями Священного союза. Это услышали и друзья, и враги. Например, Меттерних с того времени стал всерьез опасаться влияния Александра на итальянские государства в пользу их конституционного переустройства. Лагарп же пребывал в полном восторге и сделал текст Варшавской речи еще одним украшением своего кабинета.

Но зачем царю было предварительно уведомлять российских подданных о своих планах? Ведь подготовка важнейших государственных преобразований всегда велась русским самодержавием в строгом секрете, и Александр I прекрасно знал об этом. Не означало ли это, что царь уже не верил в собственные силы и способности реализовать конституционную реформу, но, придав ее гласности, хотел сделать процесс движения к ней необратимым? Но ведь в то же самое время, объявляя конституцию для России своей давней мечтой, не переводил ли Александр I ее в ранг еще одной недостижимой утопии, которыми так богат этот период его царствования?

Нельзя сказать, что Александр I не предпринял новых шагов на пути к своей мечте – напротив, именно в Варшаве, в канцелярии, возглавляемой Н. Н. Новосильцевым, подготавливался проект Государственной уставной грамоты Российской империи. Его разработка началась через несколько месяцев после Варшавской речи, его основные принципы были утверждены Александром во время пребывания в польской столице в октябре 1819 года, а к маю 1820 года проект был готов. Редактировал русский текст служивший в канцелярии Новосильцева молодой П. А. Вяземский, и летом 1820 года в Петербурге в Каменноостровском дворце его принял Александр I, сказавший, что вполне доволен его трудом и «надеется привести непременно это дело к желаемому окончанию»[461].

Так же, как и польская конституция, Государственная уставная грамота предусматривала созыв двухпалатного парламента для обсуждения и принятия законов, представляемых царю. Помимо этого, вносились изменения в систему управления, исходя из начал федерализма: в каждом из 12 округов империи (наместничестве) созывался свой парламент для обсуждения местных проблем. К созданию отдельных наместничеств Александр I фактически уже приступил с конца 1819 года и, кстати, Царство Польское в таком случае должно было превратиться в одно из таких наместничеств, а его собственная конституция – упраздниться, поскольку все ее основные положения уже содержались бы в общероссийской. В специальном разделе Грамоты российским подданным гарантировались гражданские свободы: слова, печати, вероисповедания, равенство всех перед законом, неприкосновенность личности[462].

Однако осенью 1820 года произошли события, которые совершенно изменили отношение Александра I к дальнейшим реформаторским планам.

Вечером 16 октября солдаты 1-й «государевой» роты лейб-гвардии Семеновского полка самовольно собрались на перекличку, чтобы выразить протест против действий полкового командира Федора Ефимовича Шварца. Тот возглавил полк сравнительно недавно, в апреле 1820 года, но за короткое время смог вызвать лютую неприязнь к себе и у солдат, и у офицеров-семеновцев. Полковник Шварц (несмотря на немецкую фамилию, выходец из русских дворян Смоленской губернии) был прекрасным выучеником «аракчеевской школы» в армии: превыше всего он ставил дисциплину и порядок, добиваться которых он умел только жестокими, насильственными методами. Малообразованный и грубый, он обладал всеми чертами самодура-изувера. На многочасовых внеочередных учениях, которые Шварц, несмотря на свою показную набожность, назначал даже в воскресные дни вместо посещения литургии, полковник требовал от солдат запредельной точности и синхронности движений (как у заводных механизмов), за малейшее отклонение назначая тяжелые, унизительные наказания. Он выгибался перед строем солдат, едва ли не ложась на землю, чтобы проверить, под каким углом они тянут ногу; мерил линейкой длину солдатских усов, а затем немедленно их укорачивал ножницами или, напротив, «вытягивал» усы руками и т. д. – то есть производил множество нелепых действий, которые лишали солдат возможности уважать командира, но в то же время заставляли ощущать себя его жертвами. Легко выходя из себя, Шварц мог позволить себе оскорбить офицера, но потом отрицал свои слова и преследовал взысканиями тех, кто признавал, что их слышал. Уже в мае 1820 года офицеры были готовы коллективно подать в отставку, и остановило их лишь вмешательство начальника штаба Гвардейского корпуса генерал-адъютанта Александра Христофоровича Бенкендорфа, пообещавшего скорые «благоприятные перемены». Однако те не наступали, и некоторые офицеры поодиночке начали уходить со службы.

В Семеновском полку сложились очень теплые отношения между солдатами и офицерами: они вместе прошли войну 1812 года и Заграничные походы, и теперь офицеры помогали в организации солдатских артелей, держали их кассу, писали вместо солдат письма к ним на родину, помогали деньгами их родственникам, если вдруг возникала такая необходимость. Все это было резко противоположно «аракчеевскому духу», поэтому Шварц был назначен по личной рекомендации графа Аракчеева новым командиром именно для того, чтобы «подтянуть» полк, то есть изнурять его упражнениями, отучая видеть в солдатах людей с их тревогами и заботами, а рассматривать их лишь как «живые автоматы».

1-я гренадерская рота, в состав которой по традиции символически входил Государь император, олицетворяла собой все достоинства и ценности полка; именно поэтому она решилась – сознательно, в нарушение устава, то есть не дожидаясь «законной возможности», – представить жалобу на командира корпусному начальству. Но последнее, узнав об этом, резко осадило солдат: 17 октября 1-я рота целиком была арестована и помещена в Петропавловскую крепость. В ответ на это уже весь полк самовольно вышел из казарм и построился на плацу, не слушаясь даже своих офицеров. Солдаты требовали или освободить 1-ю роту из-под ареста, или заключить вместе с ней весь полк. Они не вняли увещеваниям ни Бенкендорфа, ни командира Отдельного гвардейского корпуса генерал-лейтенанта Иллариона Васильевича Васильчикова, ни даже имевшего высокий авторитет в войсках Петербургского генерал-губернатора генерала от инфантерии графа Михаила Андреевича Милорадовича. Ситуация грозила стать неуправляемой, поскольку самые горячие головы рвались освобождать «государеву» роту, а также искать Шварца, который с самого начала возмущения трусливо