Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

несших на себе печать «аракчеевского духа», самым любимым для Александра I стало собственное имение графа – Грузино. Не важно, что всем его хозяйственным устройством здесь командовала любовница Аракчеева, горячо ненавидимая всей дворней, грубая и жестокая крестьянка Настасья Минкина (которую специально приглашенные живописцы изображали в виде рафаэлевой мадонны). Александр I приезжал сюда одиннадцать (!) раз, передарил бесчисленное количество подарков, а еще больше их оставляли именитые гости Грузина. На реке Волхов была возведена собственная пристань, украшенная двумя одинаковыми башнями с флагами, откуда вымощенная дорога вела в деревню. Там все крестьянские дома не только были выстроены по типовому проекту, но и выкрашены в одинаковый розовый цвет, который регулярно подновлялся. Аракчеевские крестьяне носили русские народные костюмы, сшитые по сценическим эскизам, присланным из дирекции Императорских театров. Над архитектурой величественного графского дворца трудились лучшие зодчие русского классицизма. К реке спускался парк с цветниками, мостиками, статуями, садовые пруды были обложены гранитом, а все дорожки идеально выметены (с них тут же убирали даже падающие листья). Был построен каменный собор – редчайший случай для частного имения! – в стиле ампир и высокая колокольня со шпилем. Собор снаружи был увенчан огромным куполом, опоясанным колоннадой, а внутри с купола свисала 25-пудовая бронзовая люстра, подаренная императором.

Для Александра I «аракчеевский мир» был еще одной утопией, только на этот раз такой, к которой можно было реально прикоснуться и насладиться ее видом. Глядя из Грузина, можно было подумать, что во всей Российской империи работает только один Аракчеев. Этим можно объяснить, почему Александр так ревностно стоял на защите чести своего друга. Нелепая, даже глупая выходка произошла в сентябре 1822 года в Академии художеств: ее президент, государственный секретарь А. Н. Оленин, предложил избрать графа А. А. Аракчеева (а также министров графа В. П. Кочубея и графа Д. А. Гурьева) в почетные члены академии, рассчитывая на понимание всех ее членов относительно причин такого выбора. Однако вице-президент Академии художеств Александр Федорович Лабзин решился спросить, чем же заслужил Аракчеев и названные министры звание академика, и получил ответ: «Они близки к Государю». Тогда Лабзин предложил избрать почетным академиком знаменитого на всю Россию лейб-кучера Илью Байкова, потому что тот «еще ближе» к Государю. Об этой истории донесли Александру I, находившемуся на конгрессе в Вероне, и оттуда немедленно последовало Высочайшее распоряжение: уволить Лабзина в отставку и сослать в лежащий на Волге городок Сенгилей Симбирской губернии.

Итак, Аракчеев не просто выступал «охранителем» у трона самодержавной власти в России, он не просто весьма умело замещал эту власть своей персоной в отсутствие царя: Аракчеев – это и есть само русское самодержавие, со всем тем поразительным блеском на фундаменте крепостной неволи, который ему придала Екатерина II, со всеми теми бесчисленными жертвами, которыми ознаменовалась победа над Наполеоном и спасение Европы. При этом Аракчеев искренне верил, что незаменим как для Александра I, так и для всей России, и именно поэтому часто просился у царя в отставку, говорил тому о своей неспособности и усталости – чтобы Александр I тем лучше осознал его истинную цену.

И все же даже деятельность Аракчеева не покрывала всего спектра внутренней политики Александра I во второй половине 1810-х и в начале 1820-х годов. Аракчеев с его ясно очерченной физической силой отвечал как бы за материальное устроение России, но царю требовался еще один человек, которому можно было бы поручить ее духовное обустройство. Таким человеком стал князь Александр Николаевич Голицын. Старший сверстник и товарищ будущего императора по детским играм (они подружились при Дворе, когда Александру было 6 лет), Голицын из придворной службы перешел сперва в Сенат, а в октябре 1803 года был назначен обер-прокурором Святейшего синода. В то время он вел весьма веселый и, можно сказать, разгульный образ жизни, слыл шутником, готовым острить даже по вопросам веры, как вдруг около 1811 года пережил «обращение», не без влияния известного мистика и масона, обер-гофмейстера Р. А. Кошелева. С этого времени в общении с Александром I Голицын выставлял себя авторитетом по вопросам христианской веры и охотно принимал личные признания царя, в которых тот рассказывал о собственных религиозных чувствах. Во что именно верил князь Александр Голицын – это сложный вопрос, который требует особого изучения; достаточно сказать, что он оказывал покровительство распространению в России учрежденного протестантами Библейского общества, сочувственно интересовался деятельностью в Петербурге самых разнообразных христианских сект и толков, но выступал ярым гонителем иезуитов.

Нельзя не отметить, что именно такую фигуру Александр I востребовал для того, чтобы принципы Священного союза, включая примат духа Евангелия в политических вопросах и стремление к объединению Церквей, признанию за всеми народами «общности во Христе», начали бы воплощаться и во внутренней политике Российской империи – в первую очередь в вопросах народного образования. Мысль, которой сочувствовал Александр I, заключалась в следующем: христианские начала и только они должны лежать в основе всей системы образования, чтобы воспитывать души подданных, и такая задача, безусловно, важнее и приоритетнее, нежели преподавание наук. При этом, поскольку «истинное христианство» (согласно тем учениям, на которые среди прочего опиралась идеология Священного союза) не имеет конфессиональных перегородок, то нужно по возможности устранять из общественной сферы все то, что может вести к «обрядовым спорам» и религиозной розни. Такую функцию могут исполнять только государственные органы, исповедующие идею «общехристианского» или (другой вариант этого термина) «евангельского государства»[455]. Эта деятельность и была поручена князю А. Н. Голицыну.

В октябре 1817 года под руководством Голицына на смену прежнему Министерству народного просвещения было создано Министерство духовных дел и народного просвещения – орган, который сосредоточил в своих руках вместе управление и всеми религиозными делами, то есть церковными учреждениями различных конфессий (в одном ряду с которыми находилась и Русская Православная Церковь), и всеми образовательными учреждениями Российской империи. Известный богослов XX века протоиерей Георгий Флоровский назвал этот орган «министерством религиозно-утопической пропаганды». Действительно, речь шла о построении очередной Александровской утопии: такой, где на смену бытовавшему в русском образованном обществе конца XVIII века духу «вольтерьянства» приходит стремление глубоко и искренне исповедовать Христа и жить по его заповедям, смыкаясь в общей вере со всеми остальными христианами Европы.

Зримым воплощением этой утопии для Александра I должен был стать храм Христа Спасителя в Москве, возведению которого – в благодарность Господу о даровании победы над Наполеоном – царь придавал огромное значение. Еще в конце 1815 года, то есть сразу после возвращения в Россию, Александр I рассмотрел и одобрил проект, предложенный архитектором Карлом Магнусом (Александром Лаврентьевичем) Витбергом, лютеранином по рождению и шведом по происхождению. Этот проект православного храма, по сути, отсылал не только к византийско-греческой, но и к многочисленной иной христианской символике (и даже к масонской). Сам автор писал об этом так: «Мне казалось