Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
Переправа шла до рассвета. Часов в двенадцать ночи подошли первые конные сотни. С рассветом они должны были начать переправу.
Прохор Зыков, узнав о том, что конные части 1-й дивизии еще не прибыли, решил дождаться своей сотни на Базках. С трудом провел он коня в поводу мимо повозок, сплошняком сбитых к изгороди базковской больницы, не расседлывая, привязал к грядушке чьей-то арбы, разнуздал, а сам пошел между повозками искать знакомых.
Конница начала переправляться на восходе солнца. Полтораста расседланных лошадей и сотни спешенных казаков подогнали к Дону повыше колена, от которого Дон под прямым углом сворачивает на восток. Командир сотни, по глаза заросший рыжей щетинистой бородкой, горбоносый и свирепый на вид, был разительно похож на дикого кабана. Левая рука его висела на грязной окровавленной перевязи, правая – безустально играла плетью.
– Не давай коням пить! Гони! Гони их! Да что ты… мать… мать… мать… воды боишься что ли?! Заброди!.. Он у тебя не сахарный, не размокнет!.. – кричал он на казаков, загонявших лошадей в воду, и под рыжими усами его обнажались клыкастые белые зубы.
Лошади табунились, неохотно шли в знобкую воду, казаки покрикивали, секли их плетьми. Первым поплыл вороной белоноздрый конь с широковатой розоватой прозвездью во лбу. Он, как видно, плавал не впервые. Вислозадый круп его омывала волна, мочалистый хвост относило в сторону, а шея и спина были наружи. За ним шли остальные лошади, разрезая стремя, с гулом и фырканьем погружаясь в закипевшую воду. Казаки на шести баркасах поехали следом. Один из провожатых, стоя на носу баркаса, на всякий случай приготовил веревочный аркан.
За день на левую сторону Дона были переброшены все повстанческие части и беженцы. Последними переправлялись конные сотни Вешенского полка 1-й дивизии Григория Мелехова» (VI, гл. 60 и 61).
К Дону идет потерянная и узнавшая о своей дурной болезни Дарья.
«Над Доном гулял ветер, сверкали крыльями чайки. На пологий берег лениво наползала волна. Тускло сияли под солнцем меловые горы, покрытые прозрачной сиреневой марью, а омытый дождями прибрежный лес за Доном зеленел молодо и свежо, как в начале весны.
Дарья сняла с натруженных ног чирики, вымыла ноги и долго сидела на берегу, на раскаленной гальке, прикрыв глаза от солнца ладонью, вслушиваясь в тоскливые крики чаек, в равномерные всплески волн. Ей было грустно до слез от этой тишины, от хватающего за сердце крика чаек, и еще тяжелей и горше казалось то несчастье, которое так внезапно обрушилось на нее» (VII, гл. 13).
В водах Дона гибнут на переправах сотни красноармейцев, иногда и казаки. Утопилась в Дону Дарья, едва не утонул здесь и заснувший в санях Пантелей Прокофьевич.
«В полуверсте от хутора, с левой стороны Дона, есть прорва, в нее веснами на сбыве устремляется полая вода. Около прорвы из супесного берега бьют ключи – лед там не смерзается всю зиму, теплится зеленым широким полудужьем полынья, и дорога по Дону опасливо обегает ее, делает крутой скачок в сторону. Весною, когда через прорву могучим потоком уходит обратно в Дон сбывающая вода, в этом месте крутит коловерть, ревет вода, сплетая разнобоистые струи, вымывая дно; и все лето на многосаженной глубине держатся сазаны, прибиваясь к близкому от прорвы дряму, наваленному с берега.
К полынье, к левому ее краю, и направляла мелеховская кобыла слепой свой шаг. Оставалось саженей двадцать, когда Пантелей Прокофьевич заворочался, чуть приоткрыл глаз. С черного неба глядели желто-зеленые невызревшие черешни звезд. “Ночь…” – туманно сообразил Пантелей Прокофьевич и ожесточенно дернул вожжи…» (V, гл. 14).
В романе «Тихий Дон» есть лишь одно лирическое отступление – этот художественный прием любили очень писатели и поэты XIX века. И это лирическое отступление о родной донской степи:
«Вызрел ковыль. Степь на многие версты оделась колышащим серебром. Ветер упруго приминал его, наплывая шершавил, бугрил, гнал то к югу, то к западу сизо-опаловые волны. Там, где пробегала текучая воздушная струя, ковыль молитвенно клонился, и на седой его хребтине долго лежала чернеющая тропа.
Отцвели разномастные травы. На гребнях никла безрадостная выгоревшая полынь. Короткие ночи истлевали быстро. По ночам на обуглено-черном небе несчетные сияли звезды; месяц – казачье солнышко, темнея ущербленной боковинкой, светил скупо, бело; просторный Млечный Шлях сплетался с иными звездными путями. Терпкий воздух был густ, ветер сух, полыней; земля, напитанная все той же горечью всесильной полыни, тосковала о прохладе. Зыбились гордые звездные шляхи, не попранные ни копытом, ни ногой; пшеничная россыпь звезд гибла на сухом черноземно-черном небе, не всходя и не радуя ростками; месяц – обсохлым солончаком, а по степи – сушь, сгибшая трава, а по ней белый неумолчный перепелиный бой да металлический звон кузнечиков.
…Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок, суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою прекрасную землю, донская, казачьей, нержавеющей кровью политая степь!» (VI, гл. 6).
Раздел VIII. Проблема авторства «Тихого Дона». М. Шолохов и Ф. Крюков
К постановке вопроса
Подводя итог дискуссии об авторстве романа «Тихий Дон», всякий объективный наблюдатель должен признать, что всем, кто оспаривал авторство Михаила Шолохова, не удалось доказать своего главного тезиса. Напротив, их оппонентам удалось найти и донести до публики немало новых и неоспоримых доказательств авторства молодого Шолохова. В любом случае дискуссия, которая возникла после большой публикации А. Солженицына в 1974 году, не была бесплодной, хотя ее плоды далеко не всем пришлись по вкусу. Крушение авторитарного режима в СССР изменило внешние условия, в которых происходит развитие российской литературы и литературоведения, включая и шолоховедение. Никто в современной России не пытается внести «Тихий Дон» в списки лучших произведений «социалистического реализма». Никто не упрекает Шолохова в том, что он дает в своем романе слишком слабые образы казаков-большевиков, что он делает главным героем романа Григория Мелехова – казака, восставшего против новой власти и беззаконий, творимых большевиками на Дону. По существу только сегодня и может быть проведено подлинно научное изучение романа «Тихий Дон», так как никто не может навязать нам примитивные схемы и догмы советского литературоведения. Если и можно говорить о соавторстве при создании «Тихого Дона», то несомненным соавтором Михаила Шолохова была народная память, рассказы и свидетельства людей, прошедших через труднейшие испытания своего времени и рассказавших обо всем пережитом молодому писателю. Десятки и сотни людей предоставили в распоряжение Шолохова свидетельства и еще свежие воспоминания, а Шолохов сумел создать на этой основе и благодаря своему великому тогда молодому таланту великий роман. «Народ создает музыку, а мы ее только аранжируем», – говорил Мусоргский.
Но и в литературе происходят сходные процессы. Великие народные драмы дают почву для великих литературных свершений. В сущности, именно так создавался и «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына. К сожалению, в этом случае аранжировщик оказался более субъективным, пристрастным и не во всем добросовестным по сравнению с автором «Тихого Дона», каким он был не в 1950–60-х, а в 1920-х годах.
Молодой Шолохов – это гений, но его собственная жизнь сложилась не как жизнь героя ни в прямом, ни в переносном смысле. Он писал не о своей жизни, хотя вложил в роман и все свои впечатления и познания. В реальной жизни Шолохов часто бывал мелок и не очень честен, что ставит его биографов в трудное положение, толкая их на искажения и умолчания. Школьные уроки по литературе приучили нас смотреть на великих писателей как на образец нравственного поведения, как на героев. Но такое совпадение бывает не часто, и Шолохов здесь не является исключением. Он мужественно вел себя в 1937–1938 годах, защищая своих друзей и себя от незаконных репрессий. Но что можно сказать об интимной связи Шолохова с женой Николая Ежова, бывшей артисткой Евгенией Хаютиной-Ежовой, которая приезжала
