Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большие, мясистые; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная набок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза у него были впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости[448].
Но помимо «черного мифа» в источниках отразились и противоположные суждения, подчеркивавшие умение Аракчеева заинтересовать и расположить к себе собеседника, его колоссальную работоспособность, быстроту и четкость мышления, аккуратность, внимание к бытовым мелочам, искреннюю набожность и даже сострадательность. Проблема только в том, что подобные описания дошли от тех людей, которые чувствовали себя чем-то обязанными Аракчееву. В этом ряду, как ни странно, оказался и Н. М. Карамзин, поскольку его шурин, известный писатель пушкинского круга князь Петр Андреевич Вяземский, всерьез ставил вопрос об Аракчееве: «Точно был ли он безусловно темная личность, без малейшего проблеска света?» – и со слов Карамзина приводил множество симпатичных черт графа, подчеркнув, что однажды оба они отправились в одной коляске осматривать военные поселения и прекрасно ладили друг с другом, а в итоге «Карамзин возвратился с некоторыми впечатлениями, выгодными для Аракчеева, убедился в уме его, распорядительности, в некоторых свойствах, нужных для государственного человека»[449].
О том, как могли «ладить» с Аракчеевым совершенно противоположные ему по характеру люди, свидетельствует история Сперанского. Бывший государственный секретарь проживал в своей деревне под Новгородом, куда ему разрешили переселиться из пермской ссылки после выхода манифеста от 30 августа 1814 года, согласно которому в Российской империи прекращались все дела об «изменниках», сотрудничавших с Наполеоном. Но дело Сперанского так и осталось нерасследованным, а сам он жаждал официального своего оправдания с признанием, что все подозрения в его адрес были ложными. В июле 1816 года Сперанский личным письмом напомнил о себе Александру I, прося судить его открыто, с предъявлением доказательств, ссылаясь на собственные слова императора при их последней встрече, когда тот пообещал «употребить много времени и способов на подробное рассмотрение» обвинений. Но, видно, Сперанский уже не верил в действенность своих прямых обращений к императору, множество которых с момента высылки из Петербурга осталось без какой-либо реакции от Александра. Поэтому одновременно Сперанский обращается к Аракчееву, чье имение Грузино в Новгородской губернии располагалось неподалеку. В письме к нему Сперанский признается, как тяжело ему выносить «общее мнение, что, быв уличен или по крайней мере подозреваем в государственной измене, одним милосердием Государя спасен от суда и последней казни».
И действительно, Аракчеев явно принял участие в подготовке указа Александра I от 30 августа 1816 года, в котором фактически процитирована фраза из письма Сперанского о том, что в 1812 году «точное исследование в тогдашних обстоятельствах делалось невозможным», и если близость войны заставила его удалить со службы Сперанского, то теперь император «не нашел убедительных причин к подозрениям». Результатом указа явилось назначение Сперанского губернатором в Пензу, а спустя некоторое время – Сибирским генерал-губернатором. В связи с последним назначением Александр I 22 марта 1819 года собственноручно обратился к Сперанскому и признал: «Враги ваши несправедливо оклеветали вас», пообещав после исполнения им сибирских поручений опять приблизить к себе[450].
И вот в марте 1821 года Сперанский вновь оказался в Петербурге. Ему пришлось ждать возвращения Александра I с Лайбахского конгресса, после чего император принял от него доклад по сибирским делам, но от личных объяснений с ним уклонился. Более или менее пространный разговор, объяснивший бы причины событий марта 1812 года (чего очень ждал Сперанский!) состоялся между ними только 31 августа. Александр I не сообщил Сперанскому ничего определенного, сославшись на несколько полученных им тогда доносов, и Сперанский с огорчением занес в свой дневник запись о том, что «начало и происшествие сего дела смешаны и забыты»[451] – очевидно, именно такого мнения желал придерживаться в разговоре с ним Александр I.
Зато император дал Сперанскому ясный совет: «сблизиться как можно более» с Аракчеевым. И, как бы парадоксально это ни казалось, Сперанский и впрямь в последующие годы выполняет царские поручения в качестве помощника Аракчеева, таким образом отплачивая тому за свое возвращение к государственным делам. И насколько же характерна для людей, подчиненных Аракчееву, фраза, которой Сперанский инструктировал своего секретаря Гавриила Степановича Батенькова: «Никогда не давать графу заметить, а лучше и не думать, что я могу, кроме его, иметь к Государю другие пути». То есть, оказав благодеяние, Аракчеев должен получить уверенность в своем абсолютном превосходстве над бывшим соперником. И даже сам Александр I заверял его в этом (11 февраля 1822 года): «Считаю нужным заметить на слова, сказанные уже Сперанским тебе, что тут личной доверенности никакой не может быть допущено», – император подчеркивает тем самым, что слушает Сперанского только по делам службы[452].
Главным же делом, которым занимался граф Аракчеев по поручению Александра I, являлось устройство военных поселений. Идея эта графу не принадлежала, более того, по некоторым источникам, он первоначально ее не одобрял, но беспрекословно и с полной энергией принялся за ее воплощение. С помощью устройства военных поселений Александр I хотел одновременно решить сразу несколько задач: сократить бюджетные расходы на армию (которые достигали 60% всех собираемых налогов); покончить с рекрутской системой, столь болезненной для крестьянства; наконец, дать солдатам, то есть бывшим крестьянам, возможность вновь обрести семью и обрабатывать землю, как и полагалось их сословию. Все это выглядело весьма разумно, тем более что полоса военных поселений, протянувшаяся с севера на юг и захватывавшая Новгородскую, Могилевскую, Слободско-Украинскую, Екатеринославскую и Херсонскую губернии, должна была служить барьером от возможного вторжения в Россию со стороны Западной Европы.
Согласно первым опытам, произведенным еще в 1810 году в Могилевской губернии, солдат размещали в крестьянских избах (освобожденных от казенных крестьян, которых переселили на юг России), а затем предписывали им самим строить для себя новые дома по утвержденным чертежам. Но с 1815 года Аракчеев пришел к выводу,
