Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
Бунчук целовал ее поникшие непочато-тугие прохладные груди, гладил податливое тело и с ужасом, с великим, захлестнувшим все его сознание стыдом, чувствовал, что он бессилен.
У него тряслась голова, мучительно пылали щеки. Высвободившись, Анна гневно оттолкнула его, оправляя рубашку, с отвращением и брезгливо спросила, задохнулась презирающим шепотом:
– Ты… ты бессилен? Или ты… болен? О-о-о, как это мерзко!.. Оставь меня!..
Бунчук сжал ее пальцы так, что они слабо хрустнули, в расширенные, смутно чернеющие враждебные глаза врезал свой взгляд, спросил, заикаясь, паралично дергая головой:
– За что? За что судишь? Да, выгорел дотла!.. Даже на это не способен сейчас… Не болен… пойми, пойми! Опустошен я…» (V, гл. 20).
Однако редакторы и цензоры середины 1930-х годов решительно сократили эту сцену и, видимо, с согласия М. Шолохова – ему приходилось соглашаться и на более серьезные изменения текста романа. В издании 1981 года этот же эпизод читатель видит в другой редакции, которая сохранилась с небольшими изменениями и в посмертных изданиях романа.
«Поужинали они вместе, Бунчук лег спать. Взволнованный, он долго не мог уснуть, курил, ворочался на жестковатом тюфяке, радостно вздыхал. С большим удовлетворением уходил он из трибунала, так как чувствовал, что еще немного – и не выдержит, надломится. Он докуривал четвертую папиросу, когда ему послышался легкий скрип двери. Приподняв голову, увидел Анну. Босая, в одной рубашке, скользнула она через порог, тихонько подошла к его койке. Через щель в ставне на ее оголенный овал плеча падал сумеречный зеленый свет месяца. Она нагнулась, теплую ладонь положила Бунчуку на губы:
– Подвинься… Молчи…
Легла рядом, нетерпеливо отвела со лба тяжелую, как кисть винограда, прядь волос, блеснула дымящимся синеватым огоньком глаз, грубовато, вымученно прошептала:
– Не сегодня-завтра я могу лишиться тебя… Я хочу любить тебя со всей силой! – и жутко содрогнулась от собственной решимости: – Ну, скорей!
Бунчук целовал ее и с ужасом, с великим, захлестнувшим его стыдом чувствовал, что он бессилен.
У него тряслась голова, мучительно пылали щеки. Высвободившись, Анна гневно оттолкнула его, с отвращением и брезгливо спросила, задохнулась презирающим шепотом:
– Ты… ты бессилен? Или ты… болен? О-о-о, как это мерзко!.. Оставь меня!..
Бунчук сжал ее пальцы так, что они слабо хрустнули, в расширенные, смутно чернеющие враждебные глаза врезал свой взгляд, спросил, заикаясь, паралично дергая головой:
– За что? За что судишь? Да, выгорел дотла!.. Даже на это не способен сейчас… Не болен… пойми, пойми! Опустошен я… А-а-а-а…
Он глухо замычал, вскочил с койки, закурил. Долго, будто избитый, сутулился у окна.
Анна встала, молча обняла его и спокойно, как мать, поцеловала в лоб.
А через неделю Анна, пряча под его рукой свое зажженное огневым румянцем лицо, призналась:
– …Думала, израсходовался раньше… Не знала, что до дна вычерпала тебя работа.
И после этого Бунчук долго ощущал на себе не только ласку любимой, но и ее теплую, налитую вровень с краями материнскую заботливость».
В романе «Тихий Дон» мы видим примеры и другой – материнской любви. О своем младшем сыне – Григории – думает все время в свои последние дни Ильинична. Великое горе настигает Аксинью – умирает ее дочь от Григория. После смерти Натальи соседка Аксинья берет под свою опеку его детей – Полюшку и Мишатку.
И все казаки любят свой край – не просто Россию, а именно Дон, Донской край – этой любовью живет и держится Дон и Войско Донское.
Один из офицеров, служивших вместе с Евгением Листницким, говорит ему:
«– Ты понимаешь, Евгений… Я до чертиков люблю Дон, весь этот старый, веками складывавшийся уклад казачьей жизни. Люблю казаков своих, казачек – все люблю! От запаха степного полынка мне хочется плакать… И вот еще, когда цветет подсолнух и над Доном пахнет смоченными дождем виноградниками, так глубоко и больно люблю… ты поймешь…» (V, гл. 11).
И также любит Дон автор разбираемого нами романа.
Раздел VII. Природа в романе «Тихий Дон»
Особая роль картин природы в романе
Русский роман трудно представить без пейзажной живописи – исключительно выразительные образцы такой живописи мы видим уже в «Слове о полку Игореве». Пейзаж играет немалую роль в произведениях всех русских классиков XIX века. Но в «Тихом Доне» трудно говорить просто о пейзажах или пейзажной живописи. Природа в романе – это как бы отдельная сюжетная линия. Она не просто оттеняет поступки и переживания героев, она сама по себе величественна и красива, и поэтому заслуживает особого к себе внимания. Американский исследователь творчества М. Шолохова Г. Ермолаев подсчитал, что в «Тихом Доне» имеется около 250 описаний природы, не считая тех, что занимают всего две-три строки. При этом автор упоминает в своих описаниях около 250 разных видов животных и растений. Г. Ермолаев особо подчеркивает слово «разных», так как некоторые виды трав или деревьев – тополь, ива, полынь, татарник могут упоминаться в романе и десять, и двадцать, и пятьдесят раз.
По моим подсчетам, в общем тексте романа описанию природы отводится около 1/5 всего текста, и большая часть этих описаний в высшей степени органично входит в общую ткань повествования. Вот характерный пример из третьей книги романа, где мы наблюдаем за тем, как части Красной Армии во второй раз готовятся вступить на территорию восставшего Северного Дона:
«Рано утром на базковском бугре появились первые красные разъезды. Вскоре они замаячили по всем курганам правобережья от Усть-Хоперской до Казанской. Красный фронт могущественной лавой подкатывался к Дону. Потом разъезды скрылись, и до полудня бугры мертвели в пустынной тяжкой тишине.
По Гетманскому шляху ветер кружил белесые столбы пыли. На юге все еще стояла багрово-черная мгла пожарища. Разметанные ветром тучи скапливались снова. По бугру легла крылатая тучевая тень. Жиганула белая при дневном свете молния. Серебристой извилистой росшивью она на миг окаймила синюю тучу, сверкающим копьем метнулась вниз и ударила в тугую выпуклую грудину сторожевого кургана. Гром словно расколол нависшую тучевую громадину: из недр ее хлынул дождь. Ветер косил его, нес белесыми пляшущими волнами по меловым косогорам обдонских отрогов, по увядшим от жара подсолнухам, по поникшим хлебам.
Дождь обновил молодую, но старчески серую от пыли листву. Сочно заблистали яровые всходы, подняли круглые головы желтолицые подсолнухи, с огородов пахнуло медвяным запахом цветущей тыквы. Утолившая жажду земля долго дышала паром…
За полдень на сторожевых насыпных курганах, редкой цепью лежавших по обдонскому гребню, протянувшихся над Доном до самого Азовского моря, снова появились разъезды красноармейцев.
С курганов желтобрунное плоское Задонье, изрезанное зелеными островами ендов, было видно на десятки верст. Красноармейские разъезды с опаской стали съезжать в хутора. С бугра цепями повалила пехота. За сторожевыми курганами, на которых некогда дозорные половцев и воинственных бродников караулили приход врага, стали красные батареи.
Расположившаяся на Белогорской горе батарея начала обстрел Вешенской. Первая граната разорвалась на площади, а потом серые дымки снарядных разрывов и молочно-белые, тающие на ветру шапки шрапнелей покрыли станицу. Еще три батареи начали обстреливать Вешенскую и казачьи траншеи у Дона.
На Большом Громке яростно возговорили пулеметы» (VI, гл. 11).
Все главные события в романе происходят не на городских улицах, не в каменных джунглях, а на просторах донской степи, среди лесов и полей, на берегу Дона и других рек края. Природа становится как бы участником, а не только свидетелем этих событий.
При этом автор удивительно красочно, мастерски и оригинально описывает или изображает жизнь людей и природы, переплетая одно с другим. Вот, например, группа казаков из Татарского едет в лагеря и останавливается на привал. Чего здесь особенного? Но как об этом пишет автор романа!
«Возле лобастого, с желтой песчаной лысиной кургана остановились заночевать.
С запада шла туча. С черного ее крыла сочился дождь. Поили коней в пруду. Над плотиной горбатились под ветром унылые вербы. В воде, покрытой застойной зеленью и чешуей убогих волн, отражаясь коверкалась молния. Ветер скупо кропил дождевыми каплями. Будто милостыню сыпал на черные ладони земли.
Стреноженных лошадей пустили на попас, назначив в караул трех человек. Остальные разводили огни, вешали котлы на дышла бричек» (I, гл. 6).
Все первые встречи Григория и Аксиньи происходят на лоне природы, да и слова для сравнения автор берет, известные лишь
