Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
– Ой, Гри-и-ша… Гри-шень-ка!.. Отец…
– Молчи!..
Вырываясь, дыша в зипуне кислиной овечьей шерсти, давясь горечью раскаяния, Аксинья почти крикнула низким стонущим голосом:
– Пусти, чего уж теперь… Сама пойду!..» (I, гл. 9).
Не так уж часто удается Григорию и Аксинье встречаться наедине. В Ягодном они живут вдвоем лишь несколько месяцев или около года – до призыва Григория в армию. Лишь через пять лет в разгар Вешенского восстания их любовь вспыхивает вновь – всего на несколько дней.
«Аксинья положила руки на плечи Григория, засмеялась сквозь слезы, зашептала скороговоркой:
– Ну как так можно? Призвал… Пришла пеши, все бросила, а его нету… Проскакал мимо, я выскочила, шумнула, а ты уж скрылся за углом… Вот убили бы, и не поглядела бы на тебя в остатний разочек…
Она еще что-то говорила несказанно ласковое, милое, бабье, глупое и все время гладила ладонями сутулые плечи Григория, неотрывно смотрела в его глаза своими навек покорными глазами.
Что-то во взгляде томилось жалкое и в то же время смертельно-ожесточенное, как у затравленного зверя, такое, отчего Григорию было неловко и больно на нее смотреть.
Он прикрывал глаза опаленными солнцем ресницами, насильственно улыбался, молчал, а у нее на щеках все сильнее проступал полышущий жаром румянец, и словно синим дымком заволакивались зрачки.
Прохор вышел, не попрощавшись, в сенцах сплюнул, растер ногой плевок.
– Заморока, и все! – ожесточенно сказал он, сходя с порожек, и демонстративно громко хлопнул калиткой.
Двое суток прожили они как во сне, перепутав дни и ночи, забыв об окружающем. Иногда Григорий просыпался после короткого дурманящего сна и видел в полусумраке устремленный на него внимательный, как бы изучающий взгляд Аксиньи. Она обычно лежала облокотившись, подперев щеку ладонью, смотрела, почти не мигая.
– Чего смотришь? – спрашивал Григорий.
– Хочу наглядеться досыта… Убьют тебя, сердце мне вещует.
– Ну, уж раз вещует, – гляди, – улыбался Григорий.
На третьи сутки он впервые вышел на улицу. Кудинов одного за другим с утра слал посыльных, просил прийти на совещание. “Не приду. Пущай без меня совещаются”, – отвечал Григорий гонцам.
Прохор привел ему нового, добытого в штабе коня, ночью съездил на участок Громковской сотни, привез брошенное там седло. Аксинья, увидев, что Григорий собирается ехать, испуганно спросила:
– Куда?
– Хочу побечь до Татарского, поглядеть, как наши хутор обороняют, да, кстати, разузнать, где семья.
– По детишкам скучился? – Аксинья зябко укутала шалью покатые смуглые плечи.
– Скучился.
– Ты бы не ездил, а?
– Нет, поеду.
– Не ездий! – просила Аксинья, и в черных провалах ее глазниц начинали горячечно поблескивать глаза. – Значит, тебе семья дороже меня? Дороже? И туда, и сюда потягивает? Так ты либо возьми меня к себе, что ли. С Натальей мы как-нибудь уживемся… Ну, ступай! Езжай! Но ко мне больше не являйся! Не приму. Не хочу я так!.. Не хочу!
Григорий молча вышел во двор, сел на коня» (VI, гл. 63).
Никакой откровенной эротики в этом, едва ли не главном эпизоде в истории любви Григория и Аксиньи нет.
Григорий Мелехов горяч, но не развратен, как Митька Коршунов или Дарья Мелехова. Даже случайные встречи Григория автор описывает сразу же взятым им бережным тоном без каких-либо интимных подробностей. Вот один из таких «эротических» эпизодов «Тихого Дона»:
«Григорий, командуя небольшим отрядом молодых казаков, остановился на отдых в небольшом хуторе.
Ночевали на хуторе, небольшом и пустынном. Григорий убрал коня, пошел на пасеку. Хозяин, престарелый курчавый казак, выбирая из бороды засетившихся пчел, встревоженно говорил Григорию:
– Нонешний год взятка хороша. Чебор цвел здорово, несли с него. Рамошные – способней ульи. Завожу вот…
Григорий пил чай с густым, тянким, как клей, медом. Мед сладко пахнул чабрецом, троицей, луговым цветом. Чай разливала дочь хозяина – высокая красивая жалмерка. Муж ее ушел с красными, поэтому хозяин был угодлив, смирен. Он не замечал, как дочь его из-под ресниц быстро поглядывала на Григория, сжимая тонкие неяркие губы. Она тянулась рукой к чайнику, и Григорий видел смолисто-черные курчеватые волосы под мышкой. Он не раз встречал ее щупающий, любознательный взгляд, и даже показалось ему, что, столкнувшись с ним взглядом, порозовела в скулах молодая казачка и согрела в углах губ припрятанную усмешку.
– Я вам в горнице постелю, – после чая сказала она Григорию, проходя с подушкой и полстью мимо и обжигая его откровенным голодным взглядом. Взбивая подушку, будто между прочим сказала невнятно и быстро: – Я под сараем ляжу… Душно в куренях, блохи кусают…
Григорий, скинув одни сапоги, пошел к ней под сарай, как только услышал храп хозяина. Она уступила ему место рядом с собой на снятой с передка арбе и, натягивая на себя овчинную шубу, касаясь Григория ногами, притихла. Губы у нее были сухи, жестки, пахли луком и незахватанным запахом свежести. На ее тонкой и смуглой руке Григорий прозоревал до рассвета. Она с силой прижимала его всю ночь к себе, ненасытно ласкала и со смешками, с шутками в кровь искусала ему губы и оставила на шее, груди и плечах лиловые пятна поцелуев-укусов и крохотные следы своих мелких зверушечьих зубов. После третьих кочетов Григорий собрался было перекочевать в горницу, но она его удержала.
– Пусти, любушка, пусти, моя ягодка! – упрашивал Григорий, улыбаясь в черный поникший ус, мягко пытаясь освободиться.
– Полежи ишо чудок… полежи!
– Да ить увидют! Гля, скоро рассветет!
– Ну и нехай!
– А отец?
– Батяня знает.
– Как знает? – Григорий удивленно подрожал бровью.
– А так…
– Вот так голос! Откель он знает?
– Он, видишь… он вчерась мне сказал: дескать, ежели будет офицер приставать, переспи с ним, примолви его, а то за Гераську коней заберут, либо ишо чего… Муж-то, Герасим мой, с Мироновым…
– Во-о-он как! – Григорий насмешливо улыбнулся, но в душе был обижен.
Неприятное чувство рассеяла она же. Любовно касаясь мышц на руке Григория, она вздрогнула:
– Мой-то разлюбезный не такой, как ты…
– А какой же он? – заинтересовался Григорий, потрезвелыми глазами глядя на бледнеющую вершину неба.
– Никудышный… квелый… – она доверчиво потянулась к Григорию, в голосе ее зазвучали сухие слезы. – Я с ним безо всякой сладости жила… Негож он по бабьему делу…
Чужая, детски-наивная душа открывалась перед Григорием просто, как открывается, впитывая росу, цветок. Это пьянило, будило легкую жалость. Григорий, жалея, ласково гладил растрепанные волосы своей случайной подруги, закрывал усталые глаза.
Сквозь камышовую крышу навеса сочился гаснущий свет месяца. Сорвалась и стремительно скатилась к горизонту падучая звезда, оставив на пепельном небе фосфорический и стынущий след. В пруду закрякала матерка, с любовной сипотцой отозвался селезень.
Григорий ушел в горницу, легко неся опорожненное, налитое сладостным звоном устали тело. Он уснул, ощущая на губах солонцеватый запах ее губ, бережно храня в памяти охочее на ласку тело казачки и запах его, – сложный запах чеборцового меда, пота и тепла» (VI, гл. 2).
Пожалуй, наиболее «эротична» в романе вставная новелла – небольшой дневник питерского студента из казаков Тимофея с рассказом о его знакомстве и связи с Елизаветой Моховой, дочкой купца Мохова из Татарского. Этот дневник лежал рядом с убитым на войне студентом, и Григорий, отдал его в штаб своего полка. Многие из критиков называли эту новеллу литературным шедевром.
Первые редакторы «Тихого Дона» были, однако, шокированы эпизодом из жизни Бунчука и его боевой подруги Анны. В издании «Роман-газеты» в 1929 году мы могли прочесть этот эпизод в такой редакции:
«Поужинали вместе, Бунчук лег спать. Взволнованный, он долго не мог уснуть, ворочался на жестковатом тюфяке, радостно вздыхал. С большим удовлетворением уходил он из суда, так как чувствовал, что еще немного – надорвется. Он докуривал четвертую папиросу, когда ему послышался легкий скрип двери. Приподняв голову, увидел Анну. Босая, в одной рубашке, скользнула она через порог, тихонько подошла к его койке. Через щель в ставне на ее оголенный овал плеча падал сумеречный зеленый свет месяца. Она нагнулась, теплую ладонь положила Бунчуку на губы:
– Подвинься… Молчи…
Легла рядом. Горячие ноги ее дрожали в коленях. Опираясь на локоть, привстала, палящим шелестом ему на ухо:
– Я пришла к тебе, только тише… тише… мама спит…
Она нетерпеливо отвела со лба тяжелую, как кисть винограда, прядь волос, блеснула дымящимся синеватым огоньком глаз, грубовато, вымученно прошептала:
– Не сегодня-завтра я могу
