Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
8. Колокольчики Валентина Распутина
На этой гравюре – дом Волконских в Иркутске. Нет, о декабристах телевизионной программы мне делать не довелось. Иркутск связан в моих записках с именем писателя Валентина Распутина.
Не так давно я наткнулась на его рассказ с простым названием «В больнице». Перечитала залпом, вновь испытывая щемящее чувство горечи и просветления одновременно. Опять подивилась, как просто, чисто, завораживающе написан текст. Как приметлив Распутин в описании подробностей и деталей больничного быта.
Вот к примеру: «В большом городе смотреть в окно – это смотреть в безысходность». Кажется, сам запах больницы как будто проникает тебе под кожу. К концу чтения я даже разревелась и вспомнила, как кто-то из критиков нового времени называл Распутина «слезным» писателем.
«Слезным? – удивлялся Валентин Григорьевич. – Может, и так. Слеза ведь бывает не только сладостной, но и горькой. Поначалу у меня были сладостные слезы, а в рассказах девяностых годов слезы стали горькими. Что ж, переменилась сама жизнь, переменилась и слеза».
В 2004 году я писала сценарий для фильма о Валентине Распутине. Работа шла с трудом. Прежде всего надо было уговорить писателя участвовать в фильме. Телевидение он не любил, если не сказать более резко, связаться с ним было непросто, он жил то в Иркутске, то в Москве, то вообще скрывался где-то на берегах Ангары. Но я была знакома с Валентином Григорьевичем и еще в 1986 году снимала первую большую программу о нем.
Первая съемка на Комсомольском проспекте, в здании Союза писателей. Тогда только что вышла новая повесть Распутина с притчевым названием «Дочь Ивана, мать Ивана». Все участники нашей группы: оператор Юрий Журавлев – книгочей и книголюб, ассистент режиссера Маша Кошлякова, длинноногая голубоглазая красавица, еще видеоинженер, фамилию не помню, – все взяли с собой книги Распутина, чтобы получить автограф. Режиссера Александра Шувикова на съемке не было, он был занят на другом, видимо, более важном проекте.
Валентин Григорьевич, как всегда, был отстранен и неразговорчив. Но, когда подписывал книги, внимательно смотрел на каждого и каждому написал что-то отдельное, неформальное аккуратным бисерным почерком. Маша попросила подписать книгу родителям, которые были дипломатами. Распутин написал что-то о путешествиях. А оператора Юрия Журавлева заранее поблагодарил за «неискажение образа» человека, которого тот снимает. Уж как старался Юра выстроить кадр, поставить правильно свет! Спинку кресла он превратил в темную доску, на которой лицо Распутина с грустными, тревожными глазами напоминало иконописный образ. Говорил Распутин в основном о своей новой повести «Дочь Ивана, мать Ивана», в какой-то степени неожиданной для писателя. Героиня повести, Тамара Ивановна – простая русская женщина, труженица, мать двоих детей, убивает человека, рыночного торговца, изнасиловавшего ее дочь. Причем, убивает прямо в здании прокураторы, откуда за взятку собираются выпустить обвиняемого.
– Точно такая же история произошла в Иркутске, с моей землячкой, – рассказывал Распутин. – В повести и у нее, и у дочери – имя другое. Это было громкое дело. Потом случилась еще одна история, когда женщина пошла на убийство ради дочери, которую изнасиловали. Это реальные факты. Я читал уголовное дело. Даже писал тем правовым языком, которым изъясняются судебные работники.
– Но все-таки это убийство, – недоумевала я. – Как это сочетается с женской природой и христианскими заповедями? Или ваша героиня атеистка?
– Вы знаете, атеистов нет. Все атеисты – в какой-то степени люди верующие, – твердо сказал Распутин. – Да, не должна убивать. Убийство – это грех, страшнее которого ничего не может быть. Но ведь моя героиня не просто защищает дочь от позора. Она видит, как преступники откупаются, правовые органы наживаются на народной беде и нет никакого наказания. Моя Тамара Ивановна защищает не только себя и свою дочь, она защищает истину, семью, род свой.
Некому уже стало защитить. Мужики или не понимают происходящего, или спиваются: ослабли душой и духом. И потом, разве Тамара Ивановна так легко отделалась? Четыре с половиной года просидела в колонии. Ей очень тяжко – это та самая совесть, самоказнь, которая страшнее любого приговора.
Я спросила, почему в этой повести так разобщены, так равнодушны друг к другу даже близкие люди.
– Живем как попало, – ответил Распутин. – Везде – глухое безразличие. Наверное, мы настолько угнетены, что ничего никому уже не хочется. Как нас передвигают, так мы и движемся. Наверное, потеряны какие-то волевые качества: уважение к себе, необходимость держаться вместе.
Повесть «Дочь Ивана, мать Ивана» читали многие, но критикой она осталась почти не замеченной. Писали, что Распутин остановился в своем творчестве, да и зовет читателя куда-то назад, в прошлое.
– Я назад не зову, – отвечал на этот упрек Распутин. – Это бессмысленно. Как можно вернуться назад? Я, может быть, и хотел вернуться в семидесятые годы, которые считаю особенно светлыми для себя. Но все равно не получится. А зову я к сохранению тех ценностей, всего того лучшего, чем жил человек прежде.
Посмотрите, какие выходили книги, какая плеяда деревенщиков появилась в семидесятые-восьмидесятые годы – с удивительным языком, удивительными способностями и талантом. Все эти люди родом из деревни, писательским опытом они почти не владели. Но было у них языковое чутье, потребность сказать самое главное. Как будто тикали часы и подгоняло само время – мол, скоро грянет час, и все это кончится. Так оно в конце концов и получилось.
Потом мы поехали в Иркутск уже с режиссером и с тем же оператором – Юрием Журавлевым. Стояла снежная зима. Было очень холодно. До деревни Аталанка, где родился Распутин, нам добраться не удалось.
Еще в Москве Валентин Григорьевич говорил, что все деревни по Ангаре и по Енисею оказались в очень тяжелом положении. Вот и в его деревне лес вырубили, работы нет, школа сгорела. «Мне даже стыдно приезжать туда, – сетовал Распутин. – Ничем помочь не могу, как ни пытался. Единственно, что делаю – привожу книги для библиотеки. А что толку от книжек, их уже и не читают…» И все же сибирские съемки удались на славу.
Мы снимали Иркутск, озеро Байкал, берега Ангары. Юра Журавлев опять старался не «исказить образ», как просил его Распутин. На экране возникали какие-то сказочные пейзажи, белоснежные кружевные деревья, застывшая белая река, подернутая дымкой.
Ангара стала еще одним героем нашего фильма. Ангара зимняя – застывшая, Ангара летняя – чистая, говорливая, Ангара весенняя – бурная, непокорная. Да и небо над рекой получилось разное – то белое, то голубое, то темно-синее. Не случайно так любил и тосковал по этой реке Распутин. Именно Ангара, по словам писателя, «по-матерински вспоила и вскормила» его в детстве, наговорила ему сказок, которые и теперь продолжают звучать в нем, научила его языку профессии, наплескала в него сострадательные слезы.
