Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
На следующий день поехали в центр Иркутска, снимали здание прокуратуры, где рассматривалось дело героини повести «Дочь Ивана, мать Ивана». Юре Журавлеву удалось поймать камерой призрачный образ женщины, выходящей из дверей здания на многолюдную улицу. Как будто про нее написал Распутин: «Сколько белого дня, столько и черной ночи. Вся жизненная дорога выстилается преодолением одного и достижением другого».
По приезде в Москву начался монтаж фильма. Режиссер Александр Шувиков отыскал хронику строительства Братской ГЭС: экскаваторы, бульдозеры, каменные глыбы, падающие в воду, надписи на обломках: «По воле партии родной мы покорили Ангару», «Покорим тебя, Байкал». Вставили мы в фильм и останки затопленных деревень в тумане, и само их уничтожение: взрывы, клубы дыма, огонь, вставшая на дыбы река.
Об этих событиях написал Распутин знаменитую повесть «Прощание с Матерой». «Все это происходило на моих глазах, – рассказывал Валентин Григорьевич. – Вот идешь вечером, да и ночами приходилось идти по этим дорогам, по берегам Ангары, Илима… Идешь и видишь, как горят в темноте эти крепкие деревни. Зрелище, которое осталось в памяти навсегда.
Родина уезжала, родина затоплялась, – это “Прощание с Матерой”. Вот эта работа была для меня главной. Ни рассказы, ни другие повести. Вот для этого, может быть, я и нужен был. Для этого я как-то и сберег себя».
Конечно, мы включили в фильм кадры из фильма «Прощание», снятого режиссером Элемом Климовым по мотивам повести Распутина. Как хороша там старуха Дарья! И как современно звучал диалог двух героев в исполнении замечательных актеров – Льва Дурова и Алексея Петренко:
– Про меня и через сто лет скажут: это тот, кто сжигал Матеру, – говорил один.
– Что про него через сто лет скажут! – сказал другой. – А что будет здесь через сто лет? На этой земле… Какие города будут стоять, дома какие… Лица какие будут у людей?
Мне всегда казалось, что Распутин умел видеть прошлое, да и будущее, не только России, но и мира. Недаром Александр Солженицын назвал его прозорливцем, «которому приоткрываются слои бытия, не всем доступные и не называемые им прямыми словами»[17].
Да и сам Распутин говорил в нашем фильме: «Иногда ведь хочется послушать тех людей, которые были до тебя. И тех, кто будет после тебя. И такие голоса должны нам мниться… Мы должны уметь слышать тех, кто уже ушел с этой земли. Может быть, они знают правду, для них открылась истина».
Когда мы стали просматривать фильм «Уроки французского», оказалось, что не хватает истории о написании этого рассказа. Пришлось договариваться еще об одной съемке, но на этот раз Валентин Григорьевич согласился довольно легко.
Мы снимали его уже в московской квартире, обставленной весьма скромно. Первое, что нас поразило – это коллекция колокольчиков. На полочке рядом с книжным шкафом как будто притаились маленькие колокольчики, привезенные, по словам писателя, чуть не со всего света, – стеклянные, фарфоровые, глиняные, деревянные – самых замысловатых форм и фигур.
«Я люблю смотреть на них, прежде чем начинать работу, – говорил Распутин. – Сам звук колокольчика – очищающий, зовущий. А потом, они не меняют голоса. В отличие от нас».
Нежный, переливчатый голос колокольчика и стал лейтмотивом нашего фильма, так же как иконографический материал: фотографии родителей – молодая красивая мама, старенькая бабушка, отец с застывшим напряженным лицом.
«Мать поднимала детей одна, – вспоминал Распутин. – Отца, вернувшегося с фронта с орденами и медалями, арестовали в 1947 году.
Он работал начальником почты, и случилась у него недосдача. Ехал на пароходе, выпил, и у него срезали сумку с деньгами. Деньги небольшие, но за эти небольшие деньги давали большие сроки. Пришли описывать имущество. Но какое у нас было имущество? У матери – только зингеровская машинка швейная. И вся деревня разнесла это наше нехитрое имущество по своим избам. Уполномоченным описывать было уже нечего. Бедность. А потом люди вернули нам даже больше вещей, чем было у нас в доме. Вот такие были отношения. Выживали вместе. Иначе было нельзя».
Через паузу, словно обращаясь уже к сегодняшнему времени, Распутин добавил: «Видимо, нам жить хорошо не надо, чтобы оставаться людьми. Не надо богатства, не нужно быть богатым. Было такое слово «достаток». Видимо, есть какая-то мера, при которой мы остаемся в своей нравственной сохранности.
После смерти Сталина отец вернулся, работал в леспромхозе. Но здоровье было уже подорвано. На Колыме он работал в шахтах, а это не так-то просто.
Мы жили вместе с бабушкой. Бедно жили. Вся деревня жила бедно. Но выручала тайга и река. Я пропадал целыми днями на реке».
Я стала расспрашивать о рассказе «Уроки французского», насколько история мальчика связана с детством самого писателя: «Там вымысел большой, конечно, был, – вспоминал Распутин. – Учительница не играла со мной на деньги. Но помогала. Посылку с макаронами отправляла. Она этого не помнит, но я-то помню. Сердце, которое дарит добро, может и забыть. А кто принимает добро, тот должен помнить. Это остается на всю жизнь».
Я спросила, что дало Распутину изучение французского языка: «Для деревенского парня французский язык, все эти прононсы, произношение, не всегда у меня это получалось. Но постепенно я набирал и говорил неплохо. Позже, когда был во Франции, моего языка было достаточно, чтобы объясняться. Но я очень любил… Какие-то стихи заучивал. Я, деревенский парень, изучаю французский язык. Это поднимало меня на неимоверную высоту. В XIX веке только дворяне могли говорить по-французски, а тут я изучаю. Особенность какая-то. Может, это и подвигло меня к тому, что я стал писать понемногу».
Мы говорили о многом, опять рассматривали семейный альбом Распутиных. На одной из фотографий – вся семья в сборе: Валентин Григорьевич, его жена Светлана, двое детей, уже взрослых.
«У меня сын и дочь, – комментировал Распутин. – Дочь закончила консерваторию, там и работает. Сын преподает английский язык. Дочь – читательница. Тайком читает меня. Особенно обсуждать мои сочинения мы не любим. Но я вижу по лицу, когда ей нравится, когда – нет».
На фотографии Маша – красивая, строгая, очень похожая на отца. О дочери Валентин Григорьевич говорил с затаенной нежностью, видно было, что он очень ее любит. Я вспомнила, что Маше писатель посвятил удивительный рассказ «Что передать вороне». Герой рассказа – писатель, он дружит с вороной, которая рассказывает ему, где была, что видела. И писатель пересказывает эти истории маленькой дочери.
«Дочь верила, – полагает герой рассказа. – Может быть, она и не верила. Как и многие другие, я склонен думать, что
