Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс

Та-Нехиси Коутс

МЕЖДУ МИРОМ И МНОЙ

Для Дэвида и Кеньятты,

кто верил

И однажды утром, находясь в лесу, я внезапно наткнулся на эту штуку,

Наткнулся на это на поросшей травой поляне, охраняемой чешуйчатыми дубами и вязами

И закопченные детали сцены выросли, вставая между миром и мной….

— РИЧАРД РАЙТ

I

Не говори мне о мученичестве,

о людях, которые умирают, чтобы их помнили

в какой-то приходской день.

Я не верю в смерть

хотя, я тоже умру.

И фиалки, похожие на кастаньеты

будет вторить мне.

СОНЯ САНЧЕС

Сын,

В прошлое воскресенье ведущий популярного новостного шоу спросил меня, что значит потерять свое тело. Ведущий вещал из Вашингтона, округ Колумбия, а я сидел в удаленной студии на дальней западной стороне Манхэттена. Спутник сократил расстояние между нами, но никакое оборудование не могло сократить пропасть между ее миром и миром, от имени которого я был призван выступить. Когда ведущая спросила меня о моем теле, ее лицо исчезло с экрана и было заменено свитком слов, написанных мной ранее на этой неделе.

Ведущая прочитала эти слова для аудитории, и когда она закончила, она обратилась к теме моего тела, хотя и не упомянула об этом конкретно. Но к настоящему времени я привык к тому, что разумные люди спрашивают о состоянии моего тела, не осознавая сути своей просьбы. В частности, ведущий хотел знать, почему я считаю, что прогресс белой Америки, или, скорее, прогресс тех американцев, которые считают себя белыми, был построен на грабежах и насилии. Услышав это, я почувствовал, как во мне поднимается старая и неясная печаль. Ответом на этот вопрос является летопись самих верующих. Ответ — американская история.

В этом заявлении нет ничего экстремального. Американцы обожествляют демократию таким образом, что допускают смутное осознание того, что они время от времени бросали вызов своему Богу. Но демократия — это всепрощающий Бог, а американские ереси — пытки, воровство, порабощение — настолько распространены среди отдельных людей и наций, что никто не может объявить себя неуязвимым. На самом деле, американцы, в реальном смысле, никогда не предавали своего Бога. Когда Авраам Линкольн заявил в 1863 году, что битва при Геттисберге должна гарантировать, “что правительство народа, созданное народом и для народа, не погибнет от земля”, он не просто выражал надежду; в начале Гражданской войны в Соединенных Штатах Америки был один из самых высоких показателей избирательного права в мире. Вопрос не в том, действительно ли Линкольн имел в виду “правительство народа”, а в том, что на протяжении всей своей истории наша страна понимала под политическим термином “народ” на самом деле. В 1863 году это не означало твою мать или твою бабушку, и это не означало тебя и меня. Таким образом, проблема Америки заключается не в ее предательстве “правительства народа”, а в средствах, с помощью которых “народ” приобрел свое название.

Это подводит нас к другому не менее важному идеалу, который американцы неявно принимают, но на который они сознательно не претендуют. Американцы верят в реальность “расы” как определенной, несомненной особенности естественного мира. Расизм — потребность приписывать людям глубинные черты характера, а затем унижать, принижать и уничтожать их — неизбежно вытекает из этого неизменного состояния. Таким образом, расизм предстает как невинная дочь Матери-природы, и человеку остается сожалеть о Промежуточном проходе или Тропе слез так же, как человек сожалеет о землетрясении, торнадо или любом другом явлении, которое можно представить как не зависящее от рук человека.

Но раса — это дитя расизма, а не отец. И процесс присвоения имени “народу” никогда не был вопросом генеалогии и физиономии в такой степени, как вопрос иерархии. Разница в оттенке и волосах давняя. Но вера в превосходство цвета кожи и волос, представление о том, что эти факторы могут правильно организовать общество и что они означают более глубокие атрибуты, которые неизгладимы, — это новая идея в сердце этих новых людей, которые были безнадежно, трагически, обманчиво воспитаны, полагая, что они белые.

Эти новые люди, как и мы, являются современным изобретением. Но, в отличие от нас, их новое название не имеет реального значения в отрыве от механизма криминальной власти. Новые люди были чем-то другим до того, как стали белыми — католики, корсиканцы, валлийцы, меннониты, евреи — и если все наши национальные надежды хоть как-то осуществятся, тогда им снова придется стать чем-то другим. Возможно, они действительно станут американцами и создадут более благородную основу для своих мифов. Я не могу назвать это. Что касается настоящего момента, то следует сказать, что процесс отмывания разрозненных племен добела, возвышение веры в то, что они белые, был достигнут не с помощью дегустаций вина и вечеринок за мороженым, а скорее с помощью разграбления жизни, свободы, труда и земли; путем сдирания кожи со спин; сковывания конечностей; удушения диссидентов; разрушения семей; изнасилования матерей; продажи детей; и различных других действий, направленных, прежде всего, на то, чтобы лишить вас и меня права защищать свои собственные тела и управлять ими.

Новые люди не оригинальны в этом. Возможно, в какой-то момент истории существовала некая великая сила, возвышение которой было освобождено от насильственной эксплуатации других человеческих тел. Если это и было, мне еще предстоит это обнаружить. Но эта банальность насилия никогда не сможет оправдать Америку, потому что Америка не претендует на банальность. Америка считает себя исключительной, величайшей и благороднейшей нацией, когда-либо существовавшей, одиноким чемпионом, стоящим между белым городом демократии и террористами, деспотами, варварами и другими врагами цивилизации. Нельзя сразу заявлять, что ты сверхчеловек, а затем ссылаться на ошибку смертных. Я предлагаю серьезно отнестись к заявлениям наших соотечественников об американской исключительности, то есть я предлагаю подчинить нашу страну исключительным моральным стандартам. Это сложно, потому что повсюду вокруг нас существует аппарат, призывающий нас принять американскую невиновность за чистую монету и не спрашивать слишком много. И так легко отвести взгляд, жить с плодами нашей истории и игнорировать великое зло, совершенное от всех наших имен. Но у нас с тобой никогда по-настоящему не было такой роскоши. Я думаю, ты знаешь.

Я пишу тебе на твоем пятнадцатом году. Я пишу вам, потому что в этом году вы видели, как Эрик Гарнер задохнулся за продажу сигарет; потому что теперь вы знаете, что Рениша Макбрайд была