Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин
Призрак был очень доволен тем, что Скрудж увлекся, и смотрел на него с большой благосклонностью; Скрудж же стал канючить как мальчишка, чтобы ему позволили остаться до ухода гостей. Призрак ответил отказом.
– Но они начинают новую игру! – взмолился Скрудж. – Полчаса, Призрак, всего полчасика!
Эта игра называлась «Да или нет»: племянник Скруджа задумывал слово, остальные должны были его угадать, задавая вопросы, на которые он отвечал только да или нет. Его тут же засыпали вопросами, выяснилось, что он загадал животное, живое, довольно противное, свирепое, которое иногда ворчит и хрюкает, а иногда говорит, живет в городе, ходит по улицам, выглядит неприметно, его не водят на поводке, оно не обитает в птичнике, его не продают, как гуся, на рынке, это не лошадь, не мул, не корова, не бык, не тигр, не собака, не свинья, не кот, не медведь. В ответ на каждый вопрос племянник заливался смехом и так разошелся, что вынужден был встать с софы и потопать пятками в пол. Наконец младшая сестра, пребывавшая примерно в том же состоянии духа, воскликнула:
– Я догадалась! Я знаю, кого ты задумал, Фред! Знаю!
– И кого? – выкрикнул Фред.
– Своего дядюшку Скру-у-у-у-джа!
Так оно и было. Все выразили свое восхищение, хотя некоторые принялись ворчать, что ответ на вопрос: «Это свинья?» должен был быть «да», потому что «нет» отвлекло их от мыслей о мистере Скрудже, ибо такой ответ далеко не полностью соответствовал действительности.
– Он здорово нас повеселил, – заметил Фред, – и теперь будет неблагодарностью с нашей стороны не выпить за его здоровье. Глинтвейн уже разлили по бокалам, остается произнести: «Ваше здоровье, дядя Скрудж!»
– Что ж! Ваше здоровье, дядя Скрудж! – воскликнули остальные.
– Счастливого старику Рождества и веселого Нового года, как бы он к ним ни относился, – добавил племянник Скруджа. – От меня он эти пожелания принять отказался, но они никуда не делись. Ваше здоровье, дядя Скрудж!
А незримому дяде Скруджу было так весело, так легко на душе, что он с удовольствием поздравил бы всех остальных, не подозревавших о его присутствии, и поблагодарил бы их, произнеся беззвучную речь, вот только Призрак не дал ему на это времени. Как только племянник произнес последнее слово, комната исчезла, и Скрудж с Призраком снова пустились в путь.
Многое им удалось повидать, далеко простирались их странствия, они заглянули во множество домов, и везде их ждал счастливый конец. Призрак останавливался у постели больных – и они приободрялись; появлялся в чужих краях – и путники чувствовали себя как дома; вставал рядом с теми, кого постигло горе, – и свыше к ним нисходила надежда; парил над бедняками – и они становились богатыми. В каждой богадельне, больнице и темнице, во всех пристанищах горя, где самодовольный страх, пользуясь своей недолговечной властью, не запер двери на засов и не преградил Призраку путь, он оставлял свое благословение и внушал Скруджу свои принципы.
Долгой выдалась эта ночь, если то была одна ночь; Скрудж в этом усомнился, потому что в то время, что они провели вместе, вместились все рождественские праздники. Странным было и то, что Скрудж никак не менялся внешне, а вот призрак делался все старше и старше. Скрудж это заметил, но вслух ничего не сказал, пока они не покинули детский праздник Двенадцатой Ночи – Скрудж посмотрел на Призрака, стоя с ним рядом на улице, и заметил, что волосы его поседели.
– Неужто жизнь Призраков столь коротка? – изумился Скрудж.
– Моя земная жизнь длится недолго, – подтвердил Призрак. – И сегодня закончится.
– Сегодня! – воскликнул Скрудж.
– Сегодня в полночь. Послушай! Час уже близок.
В этот момент церковные часы отбивали три четверти двенадцатого.
– Прости меня, если вопрос мой неуместен, – заговорил Скрудж, вглядываясь в мантию Призрака, – но я заметил, что из-под одежд твоих виднеется нечто, что не есть часть тебя. Это лапа или коготь?
– Скорее, коготь, ибо плоти на нем почти нет, – скорбно ответил Призрак. – Вот, погляди.
Он выпутал из складок своей мантии двух детишек; несчастных, заморенных, перепуганных, уродливых, жалких. Они опустились перед ним на колени и припали к подолу его одежд.
– Взгляни! Смотри же, смотри сюда! – вскричал призрак.
То были мальчик и девочка. Бледные, тощие, одетые в лохмотья, озлобленные, ощерившиеся; тем не менее они покорно простерлись у ног Призрака. Здоровье юности должно было бы придать округлости их лицам и окрасить свежестью их щеки, но вместо этого некая иссохшая безжалостная лапа, лапа старости, сморщила их, перекосила, разорвала в клочья. Не престол ангелов, а прибежище дьяволов с угрозой во взоре. Никакое извращение, искажение, разложение человеческой сути не могло бы превратить чудо творения в столь страшных и отталкивающих чудовищ.
Скрудж в ужасе отшатнулся. Хотел было заметить, какие это славные детки, но слова застряли у него в горле, ибо не в силах он был произнести столь беспардонную ложь.
– Призрак! Это твои порождения? – Больше Скрудж ничего не смог произнести.
– Нет, всеобщие, – ответил Призрак, глядя на детей. – Просто они льнут ко мне, спасаясь от своих отцов. Имя мальчика – Невежество. Девочки – Нужда. Бойся обоих и всех им подобных, но сильнее всего бойся мальчика, ибо на челе его написано «Погибель», хотя надпись эту еще не поздно стереть. А ты попробуй это отрицать! – вскричал Призрак, простирая лапу в сторону города. – Поноси тех, кто тебе об этом напомнит! Впусти их в свои пределы ради своих крамольных помыслов – и тебе станет только хуже! Ибо тем самым ты приблизишь свой конец!
– Разве нет для них ни пристанища, ни помощи?! – воскликнул Скрудж.
– Что ли мало у нас тюрем? – Призрак в последний раз обратился к Скруджу с его собственными словами. – И работных домов?
Часы пробили полночь.
Скрудж огляделся в поисках Призрака, но его не было. Когда стих последний удар, он вспомнил предсказание Джейкоба Марли и, подняв взгляд, узрел величественного Духа, закутанного с ног до головы,
