Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин
Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего; красотой семейство не отличалось, нарядами тоже не вышло; обувь их пропускала воду, одежды у них было в обрез, а Питер скорее всего и даже наверняка прекрасно знал, как выглядит изнутри лавка ростовщика. Зато они были счастливы, благодарны судьбе, довольны друг другом и прекрасно проводили время; а потом они истаяли из виду, но Скрудж – которому они казались даже счастливее прежнего в свете факела Призрака – до самого конца не сводил с них глаз, а в особенности с Крошки Тима.
К тому времени уже спустились сумерки, начался сильный снегопад; Скрудж с Призраком шагали по улицам и радовались отсветам жаркого пламени очагов в кухнях, гостиных и других комнатах. Тут в мерцающем свете готовились к уютному ужину, тщательно подогревая тарелки, чтобы потом подать на них на стол горячее, прежде задвинув плотные красные шторы, дабы отгородиться от холода и тьмы. Там детишки гурьбой выбегали из дома навстречу женатым братьям и замужним сестрам, кузенам, тетушкам, дядюшкам – каждый хотел поздороваться первым. Тут на оконной занавеске колыхались тени собравшихся гостей, там компания юных барышень, в капорах и отороченных мехом сапожках, гурьбой шагала в соседский дом, болтая без умолку; и стоило им войти, пылающие взоры всех присутствовавших юношей сразу же обращались к ним!
Глядя, сколько зверей направляются в этот час на дружеские сборища, можно было подумать, что некому сидеть дома и встречать их по прибытии, на деле же почти в каждом жилище ждали гостей, щедро подбрасывая в огонь дрова. И как же щедр был Призрак на благословения! Он обнажил широкую грудь, расправил вместительную лапу и плыл по улице, полной мерой одаривая всех яркой и безобидной радостью. Даже фонарщик, бежавший по улице, затепливая повсюду искры света, – он тоже принарядился, чтобы особенным образом провести этот вечер, – громко рассмеялся, когда его нагнал Призрак; и не ведал скромный фонарщик, что не одно Рождество сейчас составляет ему компанию!
А потом, без малейшего предупреждения, Скрудж с Призраком оказались на безлюдной и унылой пустоши, где были отворочены в сторону огромные груды нетесаного камня, как будто вокруг простиралось кладбище гигантов; всю землю заливала вода – вернее, залила бы, только ее сковал мороз; ничего не росло здесь, кроме мха, и дрока, и жесткой сухой травы. На западе горела алая полоса заката – солнце в последний раз угрюмо окинуло взглядом это запустение, а потом, сильнее и сильнее морща лоб, исчезло в непроглядной тьме глубокой ночи.
– Где мы? – спросил Скрудж.
– Здесь живут рудокопы, что трудятся в недрах земли, – поведал ему Призрак. – Но и они меня знают. Гляди!
В окне одной из хижин теплился свет, и Скрудж с Призраком двинулись туда. Перешагнув через ограду из глины и камня, они обнаружили, что у пылающего очага собралась веселая компания. Очень старый кот и его жена, а с ними их дети и дети их детей, а потом и еще одно поколение – все принаряженные к празднику. Голосом немногим громче, чем завывание ветра на пустоши, старый кот пел рождественскую песнь; она уже считалась старинной, когда он был мальчишкой, и время от времени хор подхватывал припев. Стоило домочадцам присоединиться, голос старика креп, стоило замолчать, силы вновь его покидали.
Призрак не стал задерживаться, он жестом велел Скруджу взяться за его мантию, и они помчались над пустошью – куда? Не к морю ли? К морю. Скрудж обернулся и к ужасу своему увидел, как берег скрылся вдали и под ними замелькали грозные скалы; Скруджа оглушил грохот волн – они катились, ревели и ярились над бездной, словно решили своим свирепством одолеть землю.
В нескольких милях от берега, на полузатопленной скале, которую весь год напролет лизали и терзали волны, стоял одинокий маяк. Подножие его облепили груды водорослей, и буревестники – рожденные из ветра, как вот водоросли рождаются из воды – взмывали вверх и падали вниз, подобно волнам под ними.
Но и здесь два смотрителя-бобра развели огонь, и через отверстие в толстой каменной стене на бушующие волны падал луч света. Соединив обветренные лапы на столе, за которым сидели, смотрители чокались кружками грога и желали друг другу счастливого Рождества. Тот, что постарше – лицо его было все в шрамах от непогоды, будто ростр на носу старого корабля, – затянул лихую песню, напоминавшую шум прибоя.
А Призрак понесся дальше над черным волнующимся морем, вперед, вперед, и наконец, сильно (так он сказал Скруджу) удалившись от всех берегов, они приземлились на палубу судна. Постояли у штурвала рядом с рулевым, с впередсмотрящим на корме, с офицерами, несшими вахту; то были темные зыбкие фигуры, разбросанные по всему судну; однако каждый из них напевал рождественский мотив, или думал рождественскую думу, или рассказывал вполголоса товарищу о былом Рождестве, делясь надеждами на возвращение домой. Все моряки, и спящие, и бодрствующие, и дурные, и добрые, в этот день нашли друг для друга особенные слова, и так или иначе отметили праздник, и вспомнили тех, с кем они в разлуке, зная, что их вспоминают тоже.
Как же удивился Скрудж, вслушивавшийся в стенания ветра и думавший о том, какой это великий труд – прокладывать пут в беспросветной мгле над неведомой бездной, таящей в себе тайны столь же неизведанные, как сама смерть, – как же Скрудж удивился, когда вдруг услышал веселый смех. Еще сильнее он удивился, узнав голос своего племянника и внезапно оказавшись в сухой, ярко освещенной и красиво убранной комнате; Призрак, улыбаясь, стоял рядом и с одобрительной приязнью смотрел на этого самого племянника!
– Ха-ха! – заливался племянник Скруджа. – Ха-ха-ха!
Если вам повезло в этой жизни встретить кого смешливее, чем племянник Скруджа, могу вам сказать одно: я бы тоже был рад с ним познакомиться. Представьте нас друг другу, и я заведу с ним дружбу.
Сколь справедливое, благородное, равновесное состояние дел заключается в том, что
