Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин
– Ха-ха! Ха-ха-ха-ха!
– Сказал, что Рождество вздор, чтоб мне провалиться! – воскликнул племянник Скруджа. – И ведь главное – он сам в это верит!
– Ему же хуже, Фред, – возмущенно заметила племянница Скруджа. Она, благослови Бог ее душу, никогда ничего не делала наполовину и отличалась большой прямолинейностью. Впрочем, хотя она и умела, что называется, поддеть, но глаза у нее были такие лучистые, какие редко встретишь.
– Комичный старик, уж что верно, то верно, – заметил племянник Скруджа. – Да и вести себя мог бы повежливее. Однако своими выпадами он наказывает прежде всего самого себя, так что я против него ничего не имею.
– Насколько я знаю, Фред, он очень богат, – вспомнила племянница Скруджа. – По крайней мере, ты мне именно так всегда говоришь.
– И что с того, моя душа? – заметил племянник Скруджа. – Ему от его богатства никакой радости. Он не умеет им распорядиться. Оно ему приносит одни тяготы. И он даже не может утешиться мыслью – ха-ха-ха! – что когда-то нас им облагодетельствует.
– Как же он меня раздражает! – заявила племянница Скруджа. Сестры ее с ней согласились.
– А меня нет! – откликнулся племянник Скруджа. – Более того, мне его жаль. Я совсем не могу на него сердиться. Кому хуже от его злобных выходок? Ему же самому. Он, например, вбил себе в голову, что не любит нас, и отказался с нами поужинать. И каков результат? Лишился ужина, хотя и не Бог весть какого!
– Как по мне, он лишился просто отличного ужина, – прервала его племянница Скруджа.
Остальные громогласно с ней согласились, а уж кому было судить, как не им, потому что они только что съели этот самый ужин, а теперь сгрудились в свете лампы у очага, на столе же стоял десерт.
– Что ж! Рад это слышать, – сказал племянник Скруджа, – потому что не больно-то я доверяю молодым хозяйкам. А что ты скажешь, Топпер?
Топпер явно положил глаз на одну из сестер племянницы Скруджа, потому что ответил, что любой холостяк – отверженный горемыка, не имеющий права высказываться о подобном предмете. В ответ младшая сестра племянницы Скруджа густо покраснела.
– Но ты продолжай, Фред, – хлопнув в ладоши, предложила племянница Скруджа. – Вечно он начинает и не договаривает! Что ты с ним будешь делать!
Племянник Скруджа опять хохотнул, потому что смехом, похоже, уже заразились все; его сестра попыталась остановить заразу ароматическим уксусом, и все же все последовали примеру ее мужа.
– Я лишь хотел сказать, – продолжил племянник Скруджа, – что следствия из его нелюбви к нам и нежелания участвовать в нашем веселье состоят, как мне кажется, в том, что он лишился многих приятных моментов, от которых точно нет никакого вреда. Уверен, что он вряд ли отыщет столь же приятных собеседников в своих собственных мыслях, или в своей затхлой конторе, или в своей угрюмой квартире. И я буду приходить к нему каждый год, нравится ему это или нет, просто потому что мне его очень жаль. Он может до самой смерти поносить Рождество, вот только я убежден, что рано или поздно он все-таки одумается, если я стану приходить к нему год за годом в прекрасном расположении духа и говорить: «Дядюшка Скрудж, как поживаете?» Даже если тем самым я всего лишь подвигну его на то, чтобы оставить по завещанию пятьдесят фунтов своему несчастному клерку, это уже немало; а вчера, мне кажется, я сумел тронуть его сердце.
При мысли, что можно тронуть сердце Скруджа, все опять захохотали. А его племянник, будучи человеком чрезвычайно добродушным, не очень переживал, над чем именно гости смеются, главное, чтобы смеялись, поэтому лишь поощрял их веселье, с радостным видом передавая по кругу чайник.
После чая зазвучала музыка. В этой семье музыку ценили и знали толк в том, чтобы петь а капелла или с сопровождением – особенно отличался Топпер, обладавший чрезвычайно мощным басом, причем когда он пел, у него даже жилы не вздувались на лбу и лицо не краснело. Племянница Скруджа искусно играла на арфе, и среди прочего исполнила незамысловатую песенку (сущий пустячок – насвистывать такой можно выучиться за две минуты), которую когда-то напевала девчушка, забравшая Скруджа из пансиона, – об этом событии ему ранее напомнил Призрак Прошедшего Рождества. И когда зазвучала эта мелодия, Скрудж тут же вспомнил все то, что ему показал Призрак; сердце его размягчалось все сильнее, и он подумал, что если бы много лет назад почаще слушал эту песенку, то сумел бы своими лапами выстроить себе жизнь, исполненную доброты, и не понадобилось бы прибегать к лопате могильщика, похоронившего Джейкоба Марли.
Впрочем, гости не стали посвящать музыке весь вечер. Потом начались разные игры, ибо иногда бывает полезно уподобиться детям, особенно в Рождество, когда и сам наш Творец был ребенком. Да уж! Началось все с игры в жмурки. А как же иначе? Вот только в то, что Топпер как следует зажмурился, я верю не больше, чем в то, что у него есть глаза на пятках. Как по мне, они с племянником Скруджа обо всем сговорились заранее, да и Дух Нынешнего Рождества не преминул им посодействовать. То, с какой легкостью Топпер изловил юную сестричку в кружевной накидке, не обмануло бы и самого доверчивого наблюдателя. Уронив кочергу, опрокинув стулья, ударившись о пианино, запутавшись в занавесках, – он преследовал ее, куда бы она ни убегала. Он неизменно знал, где она находится. Причем остальных ловить отказывался. Можно было буквально на него налететь – некоторые так и делали – и остаться стоять на месте, он все равно даже и не пытался вас поймать, сильнейшим образом вас озадачивая; вместо этого он вновь и вновь устремлялся в погоню за младшей сестрой. Она не раз вскрикивала, что так нечестно – и была совершенно права. Уверен, что она потом высказала ему все, что думает.
Племянница Скруджа в жмурки не играла, ее усадили в уютный уголок, в мягкое кресло с подставочкой под лапки, причем Скрудж с Призраком стояли совсем рядом. Впрочем, в других играх она участвовала и проявила отменную смекалку, придумывая слова на разные буквы. С неменьшей сноровкой играла она в игру,
