Вианн - Джоанн Харрис

Махмед засмеялся. В его смехе было что-то особенное; я узнала это, но не чувствовала с тех пор, как заболела мать. В фургоне было жарко, я слышала запах тепла, перемешанный с непонятной сладостью; сладостью детства, знакомой только по книгам, ароматом ванили, специй и сливок, простыней, сушившихся на солнце. Из-под нее пробивался более сложный запах осенней листвы и петрикора, лесов, не видевших дневного света, затонувших кораблей и пиратских сокровищ, фейерверка и горящих поленьев.

– Что это? – спросила я, оглядываясь на груду коробок в глубине фургона.

Ги улыбнулся.

– А ты как думаешь?

– Толком не пойму. Но пахнет знакомо. Какая-то пряность?

– Не совсем, – он сделал паузу, и сказал с благоговением. – Это жареные бобы Porcelana из Перу, разновидность бобов Criollo, возможно, лучшие – и самые редкие – какао-бобы в мире.

– Какао, – повторила я. – То есть…

– Шоколад.

7

24 июля 1993 года

В детстве я не была сладкоежкой. Матери это было не по карману. Но меня все равно снедало любопытство. Я видела рекламу. Витрины. Названия конфет и шоколада. Пакетик изюма в шоколаде. Чашка растворимого какао. Воспоминание о маленькой плитке шоколада Poulain, которую мне подарил незнакомец на железнодорожной станции; пасхальные витрины confiserie[6] с шоколадными курочками, уточками и рыбками в ворохе целлофана и лент.

Мне всегда было интересно, кто покупает этих пухлых шоколадных курочек в гнездах из сахарной ваты по цене номера в auberge[7]; эти крошечные пакетики пралине из обжаренных орехов по цене дюжины буханок хлеба. В результате я так и не научилась ценить шоколад. Для меня он был баловством, не стоящим ни времени, ни денег. А позже, в Америке, шоколад казался совсем другим, таким жирным, сладким и безвкусным, что мне его совсем не хотелось…

Ги взглянул на меня с наигранным ужасом и негодованием.

– То есть как это «ты не любишь шоколад»?

– Не то что не люблю, – ответила я. – Просто равнодушна к нему.

– Мы это исправим, – пообещал Ги. – Приходи к нам завтра, и я покажу тебе, чем мы занимаемся.

Мы подъехали к La Bonne Mère. Махмед остановил фургон у обочины, тормоза тревожно заскрипели. Ги помог мне выйти с корзинкой рыбы и протянул напечатанную в типографии карточку с названием и адресом.

– У вас своя confiserie?

– Если бы, – сказа Махмед. – Тогда у нас был бы шанс. А сейчас у нас только долги и горсть волшебных бобов вместо коровы.

Ги покачал головой.

– Не слушай его. Он циник. Просто приходи завтра, и я все тебе покажу. Удачи с буйабесом!

С жутким скрежетом металла и скрипом резины старый фургон развернулся, покатил по булыжной мостовой в сторону эспланады, игнорируя знак одностороннего движения, и исчез в клубах выхлопных газов.

Луи ждал у двери. Двое завсегдатаев уже сидели за столиками. Я узнала Эмиля, художника-декоратора с узким злым лицом. Перед ним стоял кофе с коньяком и лежала булочка с маслом.

– Я вернулась! – сообщила я Луи. – Вроде бы все купила.

Луи нахмурился, глядя на корзинку с рыбой.

– А где помидоры? Лук? Фенхель?

Черт. За мучительным выбором рыбы и знакомством с Ги и Махмедом я совсем забыла заглянуть на овощной рынок.

– Я сбегаю в épicerie[8], – сказала я. – Одна нога здесь, другая там.

Луи нахмурился еще больше.

– В épicerie не продают «Марманд». Тебе нужно сходить на рынок. На готовку останется мало времени. Кто это был в старом сером фургоне?

– Друзья, – ответила я. – Они меня подбросили.

Луи неодобрительно хмыкнул.

– Покупать продукты и готовить пищу – дело серьезное. Ничего не получится, если тратить время на болтовню с друзьями.

– Извини, – сказала я. – Я мигом!

Я оставила рыбу в кладовой и побежала с корзинкой на овощной рынок. Здесь ценники были, и мне удалось купить и помидоры «Марманд», и другие ингредиенты: сладкий лук, свежий фенхель и крупные головки чеснока размером с мой кулак. Когда я вернулась, было сорок минут десятого, и Луи выглядел недовольным и напряженным.

– Ты должна была начать час назад, – рявкнул он, когда я вошла, уставшая и раскрасневшаяся. – Придется поторопиться, чтобы успеть вовремя.

Я кивнула и направилась на кухню. Вся утварь, которую показал Луи, лежала на столе наготове. Разделочная доска. Пестик и ступка. Кастрюли. Ножи. Mouli. Внезапно мне стало страшно, особенно когда я развернула рыбу и увидела, сколько придется чистить, резать и потрошить.

Я глубоко вдохнула. Это всего лишь обед. Что тут может быть сложного?

Сшитый вручную сборник рецептов – кулинарной книгой его было сложно назвать – стоял на полке, раскрытый на рецепте буйабеса, выведенном старательным почерком Маргариты. Внизу была начертана дата, 19 июля 1959 года, а под ней – стихотворные строчки.

Радуйся всем цветам, плодам и даже листьям,

Которые собрал в своем саду.

Так значит, Марго была романтичной особой. Она превратила приготовление пищи в род поэзии; вряд ли ее привела бы в ужас кухонная утварь или неказистая рыба. Она растила свой сад; собирала травы, радовалась им, аккуратно срывала по листочку. Интересно, что осталось от ее сада? За окном виднелся разросшийся бурьян; пара старых роз взбиралась по стене; плодовое дерево; грядка розмарина. Но прежде Марго лелеяла свой сад; выращивала лук-порей, репчатый лук и лавр. Марго любила свой сад и свою кухню.

Я глубоко вдохнула, успокаиваясь.

Сначала пассировка.

Вскоре кухня наполнилась ароматами свеженарезанного фенхеля, чеснока, трав, апельсиновой цедры, тимьяна и аниса. По крайней мере, теперь пахнет едой. Я приободрилась.

Затем нарубленные помидоры.

Помидоры «Марманд» крупные и мясистые, в них мало семян и много мякоти. Запах у них насыщенный и фруктовый, как у чернослива, вымоченного в выдержанном красном вине. Возможно, дело в мысли о Марго, которая хлопочет у себя на кухне, или в запахе трав и специй, но я чувствую себя более уверенно, орудуя инструментами сперва с осторожностью, а затем с удовольствием; сознавая, что у каждой вещи есть история, есть что рассказать.

Так много ингредиентов нужно добавить; так много действий совершить. Луи на самом деле считает это простым блюдом? Или проверяет мой характер, отношение к работе? Он наотрез отказался сидеть на кухне и смотреть. «Вот попробую суп и узнаю, – сказал он. – Мне не нужно смотреть, как ты его варишь».

Поэтому я начинаю напевать, помешивая помидоры в кастрюле, добавляя Pernod[9], срезая филе с рыбы. Солнце светит в окошко над раковиной; я приоткрыла его, чтобы выходил пар, и слышу звуки города: машины, гудки фургонов доставщиков, голоса прохожих, выкрики