Вианн - Джоанн Харрис
Я поставила супницу.
– Спасибо.
А затем я потеряла сознание и упала на пыльный пол La Bonne Mère.
8
24 июля 1993 года
Я очнулась под звуки голосов от прикосновения мокрой тряпки к лицу.
– Все в порядке, – сказал Луи. – Просто расступитесь!
Я открыла глаза.
– Все будет хорошо. Зря ты не позавтракала как следует.
– А как там буйабес?
Большинство завсегдатаев стояли вокруг со встревоженными и несколько виноватыми лицами, какие часто бывают у мужчин не первой молодости при виде женской слабости, и только Эмиль сидел за своим столом и спокойно ел буйабес.
– Пастиса маловато, – сообщил он.
Луи обернулся и рявкнул:
– Тебе только добавки пастиса не хватало.
Он с беспокойством посмотрел на меня.
– Ты в порядке? Что-то с малышом?
– Все хорошо, – заверила я, садясь на скамью. – Просто переутомилась немного.
Я повернулась к Эмилю, который уже доел буйабес и разглядывал тарелку с поджаренным хлебом.
– В смысле, пастиса маловато?
Я взглянула на Луи.
– Я все делала в точности как ты показал. Я хочу научиться.
Луи бросил на меня очередной мрачный взгляд. Он снова стал настороженным и недоверчивым. Я чувствую, что моя молодость – это проблема; моя беременность – проблема еще более серьезная. Он боится, что я разобью ему сердце. Не в романтическом смысле, с этим покончено после смерти Маргариты, и все же я чем-то напоминаю ему ее. Я лишаю его самообладания.
Горе – это любовь, которая не находит выхода. Так говорила моя мать. И в нем сохранилась любовь. Она просвечивает между слоями грубого камня. Но он научился жить со своим горем. По крайней мере, оно стало привычным. А любовь – нет. Любовь и ее опасная сестрица, надежда. Я чувствую, как Луи противится их влиянию. Чувствую, что, несмотря на свою доброту, он склонен отказать мне от места.
Мать не стала бы настаивать. Она привыкла к кочевой жизни. Но во мне появилось что-то наподобие якоря, чему недостаточно дороги под ногами. Мне хочется быть нужной. Хочется своей привычной утвари, отполированной руками до блеска; хочется досконально знать каждый звук и шорох в доме. Я бросила Луи крошечную мысль, полную надежды. Она озарила закоптелый зал, словно солнечный луч, прошедший сквозь движущуюся призму.
Я посмотрела на него.
– Попробуй ты, – сказала я. – Попробуй. Проверь, как я справилась.
Он пожал плечами и взял ложку с барной стойки. Попробовал бульон; попробовал кусочек рыбы. Еще раз пригубил бульон и сказал:
– Следующим готовишь писсаладьер.
Я прикрыла улыбку рукой. Хорошо. Я в деле. Пока, по крайней мере.
9
25 июля 1993 года
По воскресеньям Луи навещает Марго на Сен-Пьер. Это великолепное старое кладбище, на котором полно могил богачей, но Маргариты там нет. Она покоится в так называемом Соборе тишины – современном мавзолее, похожем на многоквартирные высотки в бедняцких районах. Мертвые лежат в нем ряд за рядом в одинаковых бетонных нишах с видом на некрополь.
В этом городе мертвым найти приют не легче, чем живым; и это был самый дешевый вариант. Конечно, участок не принадлежит Луи, он лишь арендован на двадцать пять лет. Затем ее останки отправятся в fosse commune, общую могилу. Он говорит об этом с напускной грубостью; но я вижу, как горе полыхает вокруг него ореолом. Луи делает это нарочно; слова, как и посещения кладбища, для него род епитимьи. Я чувствую это, когда он собирается: костюм, который подошел бы для церкви, отполированные до блеска ботинки, шляпа, которую он носит только по воскресеньям. И я вижу это в его походке; он словно ступает по битому стеклу.
Его расписание практически незыблемо. Он садится на девятьсот сороковой автобус до Сен-Пьер в десятом округе. У кладбища выходит, и поскольку оставлять цветы в бетонной ячейке нельзя, кладет одну розу на могилу Эдмона Ростана, автора пьесы «Сирано де Бержерак», которую Маргарита считала самой романтической историей любви. Ее место здесь, говорит он себе, а не в том бетонном безобразии. Любой предпочел бы могилу великого французского поэта многоквартирной высотке для мертвых, холодной и полной незнакомцев.
Конечно, ничего подобного Луи мне не говорил. Вместо этого он оставил список работ по дому и краткий наказ отдохнуть. Я торопливо разобралась с домашними делами, чтобы взглянуть на рецепты Марго. Я обращалась с книгой бережно; страницы были хрупкими, как у старинной Библии, испещренными примечаниями и помарками. Я попыталась сосчитать рецепты – полсотни страниц или больше, множество рецептов из Дордони, от Монпазье до Бержерака. Бабушкин pescajoune. Фуа-гра Симоны. Мамин тарт с грецкими орехами в карамели. Многие рецепты были связаны с семьей. Каждый был снабжен датой добавления страницы. И ко многим были сделаны пометки: «Приготовить накануне, в разогретом виде намного вкуснее. Рецепт от грусти. Подавать с бокалом доброго красного вина и улыбкой».
Сколько же времени мне понадобится, чтобы научиться готовить все эти блюда? Не меньше месяца, если изучать по два рецепта в день. Так долго оставаться на одном месте! Более чем достаточно, чтобы привязаться. Для матери привязанность означала смерть. Влюбленные, самая опасная карта в колоде Таро. «Мы есть у друг друга, – сказала бы она. – Это уже чертовски опасно». Поэтому мы странствовали, словно тени, от деревни к деревне, от города к городу. Мы спали вдвоем в одной постели. Дружба была для меня чем-то недолговечным и ярким, подобно цветам, собранным у обочины; длилась не дольше пары дней; забывалась, как только мы трогались в путь. К тому времени, как я начала обращать внимание на мальчиков, я знала правила. Бери то, что тебе нужно, но не Любовь. Это слишком тяжелая ноша. Как ей удавалось совмещать это с тем, что она сохранила меня? Но теперь я могу устанавливать свои собственные правила. Могу оставаться здесь сколько захочу, могу заводить друзей на свой вкус, могу мечтать о чем угодно. Четыре стены, работа, семья – то, о чем я знаю только из книг. И любовь, подобная не цветам у дороги, а дереву, которое растет и плодоносит. Любовь, которая светит в хорошие дни и помогает выстоять в плохие. Любовь, подобная набору деревянных ложек. Любовь, как у Луи и Маргариты.
Я положила кипу рецептов обратно на кухонную полку. «Когда-нибудь у меня будут собственные рецепты, – пообещала я себе. – Собственная кухня. Со временем, кто знает, собственное кафе или лавочка». Я вижу это в дыме, который поднимается над гаванью. Я даже вижу свою дочь, украдкой, краешком глаза. Иногда мне кажется, что я
