Вианн - Джоанн Харрис
Я снова кивнула.
– Поняла?
– Я разберусь. Вот увидишь.
Я сказала правду… ну почти. Я очень быстро учусь. Наш с матерью образ жизни требовал умения приспосабливаться. Я никогда не ходила в школу, хотя очень много читала – книги из распродажных корзин, книги из библиотеки, книги, найденные на автобусных остановках и железнодорожных станциях. Я могу ровно за десять секунд подсчитать стоимость тележки в магазине. Я бегло говорю на четырех языках и сносно еще на нескольких. И у меня в голове множество карт, множество местечек, множество городов, которые мы любили, или из которых бежали, или в которых оставались на время, а по пути я впитывала историю и культуру, как губка. Но это совершенно новый навык. Абсолютно незнакомый язык. Я невольно боялась того, что ничего не знаю, что у меня нет нужных инстинктов.
Я пытаюсь представить, как Маргарита хлопочет на этой кухне. Пытаюсь представить ее рядом с собой. Она ласково направляет мои движения. Луи суровый учитель. Она была бы мягче. Она бы посмеялась над его угрюмостью. Она бы открыла окно. Она бы напевала себе под нос за работой, не обращая внимания на тех, кто мог ее услышать. Она была бы хорошей матерью, хотя в La Bonne Mère нет никаких следов детей. С помощью Марго я могу научиться быть другим человеком. Человеком, который готовит, который слушает, который заботится; который не слышит зов ветра и не следует за ним, если ветер переменится.
6
24 июля 1993 года
Рыбный рынок находится рядом со Старым портом, Quai de la Fraternité. Хаотичное нагромождение палаток и лотков, некоторые под зонтами, другие прямо под утренним солнцем. Одни рыбаки продают улов прямо с лодок; другие из ведер, корзин и клетей, накрытых слоями водорослей.
Я не ожидала такого беспорядка. Где хотя бы ценники с названиями рыб? Но ценников не было, а я совсем не разбиралась в рыбе. Я узнала устриц. И лобстеров, хотя никогда их не пробовала, но что это за колючие чудища, и рыба сплошь из головы и зубов, и гладкие опаловые существа без глаз с щупальцами-бахромой?
Очередей видно не было. Покупатели уже толпились перед палатками и явно знали, что им нужно. Я задержалась у лотка с рыбой достаточно надолго, чтобы вызвать недовольство женщины за мной и самого торговца в желтом дождевике и с кислым выражением лица.
– Рыбу брать будете или как?
– Мне… мне нужно приготовить буйабес.
Женщина отпихнула меня и заявила:
– Шесть барабулек. Одного размера.
Торговец потянулся и достал из кучи шесть рыб. Они были гладкими и яркими, цвета осеннего заката, с глазами, похожими на глянцевые опалы. Я стояла в стороне, пока женщина расплачивалась, и держала свою корзинку на вытянутой руке. Затем я повторила, чуть громче:
– Мне нужно приготовить буйабес. Я от Луи. Из La Bonne Mère.
Мужчина поднял взгляд.
– Луи Мартена?
Я кивнула.
– Он говорит, надо взять мерланга, скорпену, солнечника…
Женщина из другой палатки фыркнула.
– Слишком жирные. Вам нужны колючие лангусты. Получится отличный наваристый бульон.
– Креветки. Мидии. Крабы, – возразила другая.
Вскоре все выкрикивали названия своего товара, а я стояла с корзинкой и чувствовала себя крайне глупо. Их голоса лязгали, как сковородки, и внезапно мне так захотелось к маме, что я чуть не заплакала…
– Не слушай их. Я знаю, что тебе нужно.
Голос донесся из палатки слева. Я подняла взгляд и увидела неопрятного блондина лет тридцати – тридцати пяти в обрезанных джинсах и гавайке. Он смотрел на меня из-под полей потрепанной соломенной шляпы. Он взял кусок газеты и быстро набрал рыбы с лотка перед собой.
– Барабулька. Разная костлявая мелочь. Тригла. Губан. Угорь. Пара скорпен.
Он завернул рыбу в газету и протянул мне с улыбкой.
– Вот. Это подойдет.
При виде моего нерешительного лица его улыбка стала шире.
– Поверь мне. Это то, что тебе нужно для буйабеса.
Мать часто говорила мне, протягивая один из своих травяных амулетов: «Это то, что тебе нужно. Сандаловое дерево для сладких снов. Розмарин для памяти. Поверь мне. Это то, что тебе нужно».
Я положила рыбу в корзинку.
– Спасибо. Сколько с меня?
Мужчина ухмыльнулся.
– А это не моя палатка. Я друга жду.
Он указал на заведенный потрепанный серый фольксваген на той стороне улицы.
– Запрыгивай, подбросим.
Я нахмурилась и заплатила за рыбу, вспомнив, как платила за то, что воровала мать. Затем я направилась за ним в фургон. Очень уж лень было тащиться обратно вверх к бистро. Пассажирская дверь открылась с громким скрежетом. За рулем сидел еще один мужчина. Высокий; за сорок; короткая бородка, седеющие волосы небрежно связаны в хвост; приятное открытое лицо.
– Это Махмед, – сообщил мужчина в гавайке. – А я Ги. Можешь сесть посередине.
Я забралась в древний фургон, в котором пахло чем-то неожиданно сладким. На зеркале заднего вида висел стеклянный амулет в форме круглого синего глаза. У меня был такой, когда мы с мамой путешествовали по Греции. Амулет, чтобы отвращать дурной глаз; амулет, чтобы сделать нас невидимыми.
– Ты из Греции? – спросила я Ги, который забрался в машину следом за мной.
– Да вроде нет. А ты?
– Я отовсюду понемногу.
Мать научила меня так отвечать на вопросы, откуда мы. Отовсюду понемногу, словно семена, которые ждут тепла, чтобы прорасти. Ги что-то сказал Махмеду. Слишком тихо, чтобы я поняла, но я разобрала название La Bonne Mère и заметила, как между ними что-то промелькнуло, какая-то искра, теплая, дружеская.
Он снова повернулся ко мне.
– А тебя как зовут?
– Вианн.
– Как бастида в Ло и Гаронне?
– Да, – с удивлением сказала я. – Бывал там?
Ги улыбнулся.
– Я родился в Тулузе. Но мой дед жил в Монкрабо. Мне там нравилось. Я хотел остаться там навсегда. Но большинство людей хотят перебраться на побережье. Туда, где можно заработать.
– А чем ты зарабатываешь?
Он улыбнулся. Его глаза были сложного серо-зеленого оттенка, как у деревьев под зимним солнцем.
– Мы затеваем одно дело. На подготовку нужно еще несколько месяцев, но когда все наладится, мы будем…
– Купаться в золоте, – закончил Махмед с усмешкой человека, который слышал эту шутку множество раз.
– Вот именно. Мы будем купаться в золоте, – подтвердил Ги. – Вот увидишь, о маловерный.
– Проблема не в моей вере, – сказал Махмед. – Проблема в твоем здравом рассудке, друг мой.
Ги покачал головой.
– Все получится.
Он снова повернулся ко мне, глаза его сияли.
– Видишь, что мне приходится
