Вианн - Джоанн Харрис
– Сердцу боль полезней, чем желудку. Что это значит?
– Это цитата, – объяснила я. – Из «Сирано».
Я рассказала, что его мать обожала Эдмона Ростана – автора пьесы о человеке, который считал себя слишком некрасивым, чтобы его любили.
– Слишком некрасивым, чтобы его любили? – повторил Лоик.
Какое-то время он работал молча. Затем произнес:
– Один мальчик в школе сказал, что я слишком отличаюсь от других, чтобы нормальные люди меня любили. Поэтому родители меня и отдали.
Я взглянула на него.
– Это не так. Он просто хотел тебя обидеть.
Лоик неуверенно кивнул.
– Но я действительно отличаюсь. Родители говорят, что я особенный. Другие тоже так говорят… как будто это что-то плохое.
Я закусила губу. Мне столько хотелось ему рассказать! Вместо этого я показала ему альбом; его имя под отпечатком стопы. Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен.
– Это имя дала тебе мать, – сказала я. – Бьен-Эме. Любимый.
Лоик долго смотрел на страницу.
– Жаль, что я не успел с ней познакомиться, – наконец сказал он с тоской.
– А чем ты, по-твоему, сейчас занимаешься? Ты как раз знакомишься с ней. Она здесь, в своих книгах и рецептах. В кастрюлях и сковородках, которые она использовала. На улице, в своем саду.
Я показала ему пучок розмарина, который сорвала у задней двери; от него пахло сладостью и чем-то давно ушедшим.
– Она его посадила. А ты теперь используешь, чтобы приготовить пирог по ее рецепту.
Внезапно я вспомнила Хамсин и ее ароматное саше.
– Положи несколько стебельков в одежду в своем шкафу, – посоветовала я. – Это поможет тебе помнить.
К этому времени лук был готов, а тесто поднялось и стало пышным. Эмиль дремал рядом со стойкой в квадрате зимнего солнца. Лоик снял лук с огня. Его запах был сложным, глубоким и сладким.
– Теперь оливки и анчоусы.
Пока он раскладывал поверх теста оливки, филе анчоусов, кристаллы морской соли и иголочки розмарина, я достала из сумки шоколадную приправу, которую захватила с собой с Але-дю-Пьё. Она подходит почти к любому блюду: ее вкус может быть тонким или насыщенным, соленым или горьковато-сладким – все зависит от того, с чем ее сочетать. Этому блюду она придаст вкус дыма, подумала я, древесного дыма и паприки. Травы от душевной маяты. Ласковая улыбка Маргариты.
– Что это? – спросил Лоик, у которого обоняние, похоже, не менее тонкое, чем у меня.
– Смесь специй.
Я протянула ему баночку.
– Это…
– Шоколад! – радостно воскликнул Лоик. – Шоколад и что-то еще. Чили, кардамон и… кумин?
– Почти. Бадьян. Подходит почти к любому блюду. Давай. Попробуй.
Он вытряхнул немного смеси на ладонь и посыпал ей пирог.
– Мне нравится, – сказал он. – Моя мама ее использовала?
Я кивнула.
– Думаю, да.
Его широкая улыбка была открытой, без тени смущения. Что подумал Луи, когда увидел ее? Его сердечный приступ был вызван потрясением от встречи с сыном? Я поставила писсаладьер в духовку, пока Лоик нарезал спелые томаты в деревянную салатную миску.
– Ты шеф-повар? – спросил он.
– Нет, я работаю в chocolaterie.
– Ого!
Карие глаза широко распахнулись.
– Вот здорово! А можно посмотреть?
– Завтра.
2
3 декабря 1993 года
К полудню бистро начало заполняться людьми, как всегда. Пришли все наши завсегдатаи – Амаду и месье Жорж, Маринетт, Родольф, Тонтон и его пес Галипетт. Те, кто не видел Лоика во время завтрака, поглядывали на него с любопытством. Но Лоик, похоже, неуязвим для осуждающих взглядов и шепотков. Он смотрит на мир широко открытыми глазами и все время задает вопросы:
– Вам нравится писсаладьер? А я помогал его готовить. Мы с Вианн испекли мадлен. И еще будет горячий шоколад.
Тонтон строго посмотрел на него.
– Ты должен подавать еду, а не разговаривать о ней.
– Извините, – сказал Лоик. – Это ваша собака?
Он встал на колени, чтобы погладить Галипетта, который зарычал от непривычки к вниманию.
– Я ему не нравлюсь, – огорчился Лоик.
– Ему никто не нравится, – сказал Тонтон.
Лоик еще раз погладил собаку.
– Хороший мальчик, – похвалил он. – Просто тебе об этом раньше не говорили.
Галипетт попробовал зарычать еще раз, но вышло неубедительно. Он перекатился на спину и лизнул руку Лоика.
– Я же говорил, что ты хороший мальчик!
На Лоика совершенно невозможно сердиться. Во многом он напоминает мне Ги своей открытостью, своим восторженным энтузиазмом. Эмиль ел писсаладьер, не сводя глаз с Лоика. Его цвета клубились водоворотом тревожных зеленых и настороженных желтых оттенков. Я чувствовала, как в нем рождается нечто новое – странная и доселе незнакомая способность любить.
– Это ты приготовил? – спросил он у Лоика.
Лоик кивнул.
– Неплохо. Но это простое блюдо. Вианн начинала с буйабеса.
– Ох уж эта ужасная mouli!
Я засмеялась над воспоминанием.
– Врагу бы такого не пожелала. И как только новый помощник с ней справился?
Эмиль пожал плечами.
– А никак.
– Поэтому ты все еще здесь?
Он снова пожал плечами.
– А куда мне идти?
Лоик отправился на кухню, чтобы приготовить шоколад. Он прекрасно знает, что нужно взять: цельное молоко, сахар, шоколад. Я показала ему, какую кастрюлю лучше использовать, какой деревянной ложкой удобнее помешивать. И, конечно, нужно положить большую щепотку шоколадной приправы из баночки. Травы от душевной маяты. Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
Аромат шоколада начинает наполнять дымный воздух бистро. Он пахнет зимними вечерами у камина, зефирными закатами, снежками и смехом. Лоик готовит это элементарное блюдо на свой лад, но это кухня Марго, и здесь ощущается ее присутствие. Я почти вижу, как меняется освещение, цвета сливаются, карты ложатся на свои места. Блики света поднимаются с пола, как пузырьки в аквариуме.
– Горячий шоколад готов.
По залу прошел общий вздох – еле слышный, но ощутимый. Ммммм.
– Мне его не хватало, – сказала Маринетт. – Я пробовала приготовить его на твой лад, Вианн, но получалось совершенно не то.
– Я не прочь выпить чашечку, – сообщил Тонтон, который кормил пса кусочками сахара. – На улице холодно. Мне нужно набраться сил.
Один за другим завсегдатаи протягивали чашки. В этом таинственном свете они напоминали детей, которые любуются фейерверком, запрокинув восхищенные лица в отблесках разноцветных огней. Лоик разливал горячий шоколад, сияя от удовольствия. Он как раз отправился на кухню за мадлен, когда дверь бистро распахнулась, впустив запах моря, машинного
